В огне повенчанные - Иван Георгиевич Лазутин

– Эти четыре пули приберегите лучше для немцев, товарищ полковник, – бросил он вдогонку Реутову.

Дерзкий ответ Еськина окончательно вывел Реутова из себя. Он обернулся и, мягко ступая на своих кривых тонких ногах в хромовых сапогах, подошел вплотную к ополченцам:

– Что?! Для кого вы мне советуете приберечь четыре пули? – Глаза полковника бегали по лицам бойцов, выискивая того, кто осмелился сказать ему такую дерзость.

– Для немцев! – твердо, глядя Реутову в глаза, проговорил Еськин.

– Фамилия?

– Рядовой Еськин!

– Хорошо, рядовой Еськин, военный трибунал учтет и этот твой совет.

Провинившихся под конвоем увели в лес, где в блиндаже, вырытом в сырой ложбине, в отдалении от командного пункта полка и почти рядом с блиндажом штаба дивизии, помещалась гауптвахта.

Такого строгого наказания ополченцы, оказавшиеся свидетелями случившегося, не ожидали. Бывали в дивизии нарушения и раньше. За них наказывали. Но чтобы дело дошло до суда военного трибунала – такого еще не было. А ведь все четверо были на хорошем счету в роте.

Глава XIII

Ночь Богров-старший провел в бессоннице. Мучил вопрос: прав или не прав был начальник штаба, отдав под суд военного трибунала в общем-то неплохих бойцов? По-всякому рассуждал сам с собой. И в конце концов решил: «Как только рассветет – пойду к комиссару дивизии. Нет, пожалуй, вначале нужно обратиться к командиру полка – к Северцеву, а потом уж к комиссару дивизии».

Как решил в ночных думах Богров-старший, так и сделал. Сразу же после завтрака, когда роту построили для занятий и сделали перекличку, он попросил разрешения выйти из строя. Старшина роты, рьяный службист-сверхсрочник, охрипший от крика и команд, по привычке гаркнул:

– Чего это?!

– У меня есть рапорт по команде, – громко и отчетливо сказал Богров-старший и, получив разрешение старшины, хлопнул впереди стоящего бойца по плечу и вышел из строя.

Как и полагается по уставу, Богров-старший не стал нарушать ритуал обращения с рапортом к высокому начальнику. Он соблюдал воинскую субординацию.

Командир роты, еще совсем молодой тоненький голубоглазый лейтенант, перед самой войной окончивший военное училище и сразу же получивший в подчинение роту московских ополченцев, многие из которых годились ему в отцы, выслушал Богрова-старшего внимательно, не задавая вопросов и даже с какой-то внутренней тревогой: а вдруг обращение сержанта к комиссару дивизии еще больше усугубит положение роты, четыре бойца которой угодили под суд военного трибунала?

– А хуже не будет?

– Думаю, что нет, товарищ лейтенант. Иначе на роте останется пятно. А ребята, в сущности, неплохие. И потом, товарищ лейтенант, я пойду не по строевой липни, а по партийной.

– Если из этого что-нибудь получится, товарищ сержант, то вы выручите роту. – Лейтенант пожал Богрову руку.

Командира батальона капитана Петрова Богров нашел в его блиндаже. Он готовил к вечеру строевую записку, в которой должен был указать о выбытии из роты четырех бойцов-ополченцев, снятых с довольствия по причине ареста и отдачи под суд военного трибунала.

Комбат даже не взглянул на Богрова, когда тот излагал ему суть своей просьбы.

– Наша рота, товарищ капитан, была первой в полку по боевой и политической подготовке. И вдруг… Такой позор!.. Полковник погорячился. Думаю, что комиссар дивизии вникнет в суть дела и уговорит начальника штаба. Всех четырех я знаю. Все – мастеровые, семейные, надежные. И в бою, уверен, не подведут… А Еськин – стахановец электролампового завода. Вы представляете, как это воспримут заводские, когда узнают? Ведь у него на этом заводе жена и дочь работают…

Капитан долго молча смотрел Богрову в глаза, потом спросил:

– Николай Егорович, вы сегодня хорошо спали?

– Плохо, – ответил Богров. Взгляд его упал на строевую записку, в которой значились фамилии четырех арестованных ополченцев.

– А я не сомкнул глаз. Вчерашнее ЧП… Меня словно обухом по голове ударили. И даже не столько само ЧП, сколько решение начальника штаба. – Комбат встал, прошелся по блиндажу и, словно колеблясь – говорить или не говорить сержанту то, что его особенно угнетало в эту минуту, – резко повернулся к Богрову и спросил: – Не подведете?

– Не те годы, чтобы подводить, товарищ капитан.

– Доверительно, как коммунист коммунисту?

– Товарищ капитан, вы разговариваете с коммунистом ленинского призыва. – Богров вплотную подошел к комбату и крепко пожал ему руку.

– То, о чем я хочу сказать вам, далеко от того, чем вы клянетесь. Мерзко, гадко, подло!.. Я не думал, что полковник Реутов способен на такое.

– Сплетником тоже никогда не считали, – заметил Богров и в душе пожалел, что по мелкому, в сущности, поводу он поставил на карту свою партийность и авторитет.

– Все, что Реутов приказал отнести раненым в медсанбат, – осело в землянке Реутова.

– Откуда вам известно, товарищ капитан?

– Мой связной и ординарец Реутова – из одной деревни, дружки с детства. Нередко делятся друг с другом. – Капитан подошел к столу, сколоченному из широких горбылей, и сбросил с алюминиевой чашки газету. В чашке лежали соленые огурцы и кусок сала. – Полюбуйтесь… Остатки с барского стола.

– Да… – протянул Богров, разглаживая усы. – Неопровержимое доказательство человеческой… – Богров подыскивал подходящее слово, чтобы не перегнуть в своей оценке поступка полковника Реутова. Но его опередил комбат:

– Человеческой мерзости!

– Может быть, и так, – согласился Богров. – Если, конечно, судить о людях не по уставу дисциплинарной службы, а по совести.

Комбат прикрыл чашку газетой.

– Вчера вечером я обращался к командиру дивизии. Пытался убедить его, что начальник штаба переборщил, но Реутов успел так накрутить генерала, что тот и слушать меня не захотел. Думаю, что Реутов наверняка не сказал, что все четверо были командированы мной с разрешения майора Северцева. – Капитан что-то дописал в строевой записке и приказал телефонисту соединить его с командиром полка.

Майор Северцев терпеливо выслушал комбата. Можно было подумать, что он только и ждал этого звонка. А когда вопрос был решен, Петров долго не мог прикурить отсыревшую папиросу. Он нервничал. Пальцы рук его дрожали.

– Слышали?

– Все слышал, – ответил Богров. – Зря не сказали про огурцы и сало.

– Не надо путать божий дар с яичницей.

– Что правда, то правда. Только противно…

– Командир полка разрешил вам, товарищ сержант, обратиться по этому вопросу к командиру дивизии. И если вы, как парторг роты, возьмете эту грешную четверку на поруки, то, по его мнению, их удастся спасти от суда военного трибунала.

– Как, прямо к самому генералу? – растерянно спросил Богров.

– Не бойтесь, не укусит. Он ваш ровесник. И по биографии у вас много совпадений. Он в партии тоже по ленинскому призыву.

– Где же я найду его КП?

– Вас доведет