Скептические эссе - Бертран Рассел

связана с марксизмом, хотя в попытках избежать голодной смерти приложил все усилия, чтобы это выяснить. Долгие годы после прихода большевиков к власти в России, разумеется, невозможно было напечатать никакой критики в адрес тех догм, на которых основан их режим.

Примеры Америки и России иллюстрируют заключение, к которому нас ведут факты: пока люди сохраняют нынешнюю фанатичную веру в важность политики, свобода мысли по политическим вопросам останется недостижимой, и весьма велика опасность того, что отсутствие свободы распространится на все остальные сферы, как случилось в России. Спасти нас от этой беды может лишь некоторая степень политического скептицизма.

Не следует полагать, что чиновники, отвечающие за образование, хотят, чтобы юные граждане стали образованными. Наоборот, их главная задача состоит в том, чтобы преподать ученикам информацию, не преподав интеллектуальных навыков. Образование должно иметь две цели: во-первых, давать определенные знания, такие как чтение, письмо, языки, математика и так далее; во-вторых, сформировать такие мыслительные привычки, которые позволят приобретать знания и самостоятельно формировать здравые суждения. Первое мы можем назвать информацией, второе – интеллектом. Полезность информации признана как практически, так и теоретически; современное государство не может существовать без грамотного населения. Однако полезность интеллекта признается лишь теоретически, а не практически: привычку к самостоятельному мышлению у обычных людей не приветствуют, поскольку считается, что люди, которые думают своей головой, плохо поддаются управлению и вызывают административные сложности. Говоря языком Платона, думать следует лишь стражам; остальные должны повиноваться или идти за предводителями, как стадо овец. Эта доктрина, по большей части бессознательно, пережила внедрение политической демократии и продолжает радикально искажать все государственные системы образования.

Страна, которая больше других преуспела в подаче фактов без пробуждения интеллектуальных способностей, совсем недавно примкнула к современной цивилизации. Это Япония. Говорят, что система начального образования в Японии весьма замечательна своей информационной составляющей. Но в дополнение к обучению фактам у нее есть еще одна цель, а именно, проповедовать поклонение Микадо – вероучение, ставшее гораздо более влиятельным сегодня, чем до модернизации Японии[28]. Таким образом, школы используются одновременно для передачи знаний и распространения суеверий. Поскольку мы не испытываем искушения поклоняться Микадо, для нас очевидна абсурдность этого элемента японского образования. Наши же собственные национальные суеверия кажутся нам естественными и разумными, поэтому мы не видим их так ясно, как суеверия японцев. Но если бы путешественник-японец захотел доказать, что в наших школах учат суевериям, столь же чуждым разуму, как вера в божественность Микадо, подозреваю, у него не было бы недостатка в доводах.

Я пока что не ищу целительного средства, а лишь провожу диагностику. Мы столкнулись с парадоксальным фактом: образование стало одним из главных препятствий на пути к развитию интеллекта и свободе мышления. Такое положение вещей объясняется прежде всего влиянием государственной монополии, однако это ни в коем случае не единственная причина.

(2) Пропаганда. Наша система образования выпускает молодежь из школ грамотной, но по большей части не способной ни оценивать доказательства, ни формировать независимое мнение. Затем ее на протяжении всей оставшейся жизни обстреливают утверждениями с целью убедить во всевозможных нелепостях, например, что пилюли Бланка всех полезней – лечат от любых болезней, что Шпицберген – теплый и плодородный остров, что немцы едят трупы. Искусство пропаганды в том виде, в котором его практикуют современные политики и правительства, берет свои истоки в искусстве рекламы. Психология как наука многим обязана рекламщикам. В прежние времена большинство психологов, скорее всего, посчитали бы, что человек не сумеет убедить толпу в качестве своих товаров одними лишь настойчивыми уверениями в том, что они качественны. Однако опыт показывает обратное. Встань я однажды посреди общественного места и заяви, что я самый скромный человек на свете, надо мной посмеялись бы; но если мне удастся скопить достаточно денег, чтобы сделать такое же заявление на всех автобусах и на щитах вдоль всех главных железнодорожных линий, люди вскоре уверятся, что я с поразительным упорством избегаю публичности. Если бы я подошел к мелкому лавочнику и сказал: «Посмотрите на своего конкурента на той стороне улицы: он крадет у вас клиентов; не стоит ли вам бросить лавку, встать посреди дороги и попытаться застрелить его, прежде чем он застрелит вас?» – выскажи я такое предложение, любой мелкий лавочник счел бы меня сумасшедшим. Но когда его высказывает правительство, да с выражением и под аккомпанемент духового оркестра, мелкие лавочники приходят в восторг и очень удивляются, впоследствии обнаружив, что торговля пришла в упадок. Пропаганда с использованием средств, проверенных рекламным бизнесом, сегодня является одним из признанных методов управления во всех развитых странах и конкретно техникой формирования общественного мнения в условиях демократии.

Используемую сегодня пропаганду характеризуют два совершенно отдельных вредоносных фактора. Во-первых, она имеет дело, как правило, с иррациональными верованиями, а не с серьезными аргументами; во-вторых, предоставляет несправедливое преимущество тем, кому удается с помощью богатства или власти добиться самой широкой платформы. Со своей стороны я склонен думать, что слишком много шуму поднимается о том, что пропаганда апеллирует к эмоциям, а не к разуму. Грань между эмоциями и рациональным мышлением не такая четкая, как думают некоторые. Более того, умный человек способен сформулировать достаточно рациональные доводы в пользу любой позиции, которая имеет хоть какой-то шанс быть принятой. В любом значимом вопросе у обеих сторон всегда есть здравые аргументы. Определенное искажение фактов можно с полным правом оспорить, но оно вовсе не обязательно. Уже одни только слова «Мыло Пирса», которые сами по себе ничего не утверждают, заставляют людей это мыло покупать. Если везде, где они фигурируют, заменить их словами «Лейбористская партия», миллионы людей потянутся голосовать за лейбористов, хотя реклама никоим образом не упоминала достоинств партии. Но если бы обеим сторонам в споре по закону предписывалось ограничиться заявлениями, которые комитет уважаемых логиков посчитал уместными и обоснованными, это никак не повлияло бы на главный порок сегодняшней пропаганды. Представьте себе при таком законе две стороны с одинаково крепкой аргументацией, у одной из которых на пропаганду есть миллион фунтов, а у другой – всего сто тысяч. Очевидно, что доводы в пользу более богатой стороны станут известны шире, чем доводы в пользу более бедной, и, следовательно, более богатая победит. Этот разрыв, конечно же, усиливается, когда одной из сторон выступает правительство. В России правительство имеет почти полную монополию на пропаганду, однако в этом нет необходимости. Преимущества, которым оно обладает над противниками, в большинстве случаев окажется достаточно для победы, если только его доводы не будут абсолютно невразумительны.

Главное мое возражение против пропаганды заключается не только в ее обращении к нерациональному, но даже больше в несправедливом преимуществе, которое она дает богатым и могущественным. Если мы хотим добиться истинной свободы мышления, нужно давать всем мнениям равные возможности, но для достижения этой цели требуются вдумчиво сформулированные законы, а у нас нет никаких оснований ожидать, что кто-то озаботится их принятием. Так что лекарство следует искать прежде всего не в подобных законах, а в улучшении системы образования и культивации скептического общественного мнения. Впрочем, я пока что не стану останавливаться на лекарствах.

(3) Экономическое давление. Некоторые аспекты этого препятствия свободе мысли я уже упомянул, но сейчас мне хотелось бы поговорить о нем в более общих чертах, как об