Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914–1919 - Николай Реден

Под покровом темноты крестьяне один за другим прокрадывались тайком в наш дом. Когда за ними закрывалась дверь, они тут же освобождались от неловкости, задавали обычные вопросы, многословно извинялись за свое странное поведение. Крестьяне откровенно объясняли его причины: они не хотели, чтобы их беседы со мной были замечены, поскольку чрезмерное дружелюбие в отношении помещика и его семьи непременно обернется против них. Им не хотелось навлекать на себя гнев двух-трех коммунистов, представителей советских властей или чекистов, действовавших в районе усадьбы, которые являлись глазами и ушами нового режима.

Хотя эти новые государственные учреждения переживали младенческий возраст и не отличались в своей деятельности большой эффективностью, они могли поступать как им заблагорассудится. Вскоре после прибытия в поместье я впервые вступил с ними в контакт.

В углу нашей столовой висела икона Богородицы Новгородской в серебряном окладе. Она представляла собой замечательный образец русской иконописи и была заключена в массивную деревянную раму. День и ночь перед иконой светилась лампадка. Крестьяне соседних деревень весьма чтили икону и, как правило, просили во время церковных праздников дать разрешение нести ее во главе своих религиозных процессий, никогда не получая отказа. Подобная набожность стала причиной раздражения большевиков поселкового Совета, особенно в связи с тем, что она укрепляла узы между семьей землевладельца и крестьянством.

Однажды утром меня разбудил мальчик-слуга, который, затаив дыхание, сообщил, что через реку перебираются солдаты. Выглянув из окна, я увидел на платформе двигавшегося парома отряд численностью в 14–15 человек, некоторые из них остались на противоположном берегу охранять три повозки. Солдаты были с ружьями, и у меня не осталось сомнений, что они направляются к нашему дому. Я быстро оделся.

Когда они вошли в ворота, я открыл дверь дома и ожидал их уже на пороге. О прибытии отряда стало известно и в деревне. Мужчины, женщины и дети направились к нам в спешном порядке, и во дворе уже собралась приличная толпа крестьян.

Возглавлял отряд комиссар в черной фуражке и кожанке, с револьвером за поясом. Он подошел, вручил мне два листка бумаги и сказал:

— Распоряжения поселкового Совета! Если мне будет позволено взять это с собой, уверяю вас, товарищ, что ни у кого не будет неприятностей.

Я ознакомился с машинописными текстами: на одном из них была напечатана резолюция поселкового Совета о передаче нашей иконы исполкому на хранение, на другом — акт передачи.

— Давайте лучше объясним им цель вашего визита, — предложил я комиссару, указывая на крестьян.

Он кивнул, и я громким голосом рассказал толпе, что происходит. Выражение любопытства на лицах крестьян мгновенно сменилось сосредоточенностью и возмущением. Кто-то крикнул:

— Икона хранится на своем месте надежно. Не отдавайте ее! Они не имеют права забирать ее!..

Послышались другие возбужденные голоса из толпы, гомон усиливался. Атмосфера накалилась настолько, что возникла угроза насильственных действий. На целое мгновение я позволил себе наслаждаться смятением комиссара и его солдат. Однако полностью отдавал себе отчет в том, какие последствия могло иметь сопротивление властям для других членов семьи и для самих крестьян. Снова повысив голос, я сказал:

— Возмущаться нет смысла!.. Понятно, что вы можете утопить этих солдат в реке и сохранить икону еще на неделю, но какая от этого польза? Пришлют других столько, что они справятся с вами… Мне очень не хочется отдавать икону, но с этим ничего не поделаешь…

Во дворе установилась мертвая тишина. Я поманил комиссара, и он с явным облегчением последовал за мной в дом. Солдаты соорудили при помощи двух ружей и веревки носилки, поместили на них икону. Их действия сопровождались всхлипыванием слуг, собравшихся в столовой. Когда солдаты вынесли икону на порог, крестьяне встретили их громкими выкриками. Одна из женщин громко причитала:

— Вы понимаете, что делаете? Снимите фуражки, безбожные сукины дети!

Комиссар и солдаты неуклюже стянули с головы фуражки и направились к пристани в сопровождении жителей всей деревни. Когда необычная процессия скрылась за поворотом дороги, я вернулся в столовую. Глядя на осиротевший угол, я поздравил себя с тем, что сумел предотвратить трагедию большего масштаба.

Я так никогда и не смог понять причин столь бурного возмущения крестьян в данном случае. Возможно, они сочли оскорбленными свои религиозные чувства, возможно, считали своей собственностью все, что находилось в нашем доме, и протестовали просто против посягательств со стороны. Но они явно не беспокоились о наших правах, и через два дня я получил тому доказательства.

Ко мне пришла делегация стариков из деревни. Их глава сообщил, что поселковый Совет уже несколько недель уговаривает крестьян конфисковать наш домашний скот и лошадей. После неоднократных заверений в дружбе старик перешел к делу.

— Вы всегда обращались с нами справедливо, и мы не хотим, чтобы вы думали о нас плохо, — сказал он. — Но комиссар предупредил, что, если мы не возьмем у вас скот, он пришлет за ним крестьян из другой деревни. Мы думаем, раз у вас его все равно отберут, отдайте его лучше нам, чем посторонним. Мы будем хорошо смотреть за вашими животными, и если революция пройдет, то все сохранится в целости.

Пока крестьянин говорил, его спутники внимательно смотрели на меня. Я понимал, что у них на уме: они не хотели конфликтовать с Советом и желали заполучить наш скот. Но в то же время им хотелось сохранить с нами добрые отношения на случай неожиданной смены власти.

Здравый смысл был на их стороне, а протесты были бессмысленны. Я согласился с их доводами, и на следующий день с нашего двора стали уводить животных. К вечеру наши стойла и хлева были пусты. Мирное разрешение проблемы пошло мне на пользу. Своим поведением я убедил крестьян, что наша семья все еще считает их друзьями и не питает к ним вражды. С тех пор они не стеснялись открыто помогать мне, и не за горами было время, когда их помощь стала для меня крайне необходимой.

После инцидента с иконой поселковая Чека установила за мной постоянное наблюдение. Вероятно, рассказ комиссара отряда о происшествии побудил местных коммунистов считать, что мое влияние на крестьян опасно. Раз в неделю к нам наведывались группы солдат из поселка и занимались поисками во всех укромных местах дома припрятанного, по их предположениям, золота, ювелирных изделий и оружия. Но каждый раз, когда солдаты сходили с плота на нашем берегу реки, их встречала вся деревня. Толпы крестьян сопровождали солдат из одной комнаты в другую, отпускали в адрес пришельцев нелестные замечания и давали понять, что не потерпят неуважения к любому из членов нашей семьи.