Клад Стервятника - Александр Зорич

— На тебе культурная програм-ма и идеология, — резонно сказала Анка. После чего обратила внимательный и задумчивый взор на Комбата, скромно стоявшего в сторонке.

— Ну а ты, конечно, Чапай?

— Почему я? — спросил он без всякого интереса.

— Во-пер-рвых, у тебя есть хвост, — заявила Анка, указывая на знаменитый хипанский хаер Комбата. И я еще раз убедился, насколько женский взгляд на противоположный пол отличается от мужского. Просто — в корне!

Не секрет, что даже сами женщины утверждают: все мужики, оценивая их при первой встрече, первым делом смотрят на попу. Потом — на грудь. И уже только в третью очередь — на удивительный внутренний мир женщины, полный тонких душевных переживаний и высоких нравственных идеалов пополам с духовными порывами.

А женщина, значит, «во-пер-рвых» смотрит мужику на хвост? В смысле, хаер?

Гм… Надо бы при случае поспрошать на этот счет лысых, как у них с женщинами все получается. Или подождать лет двадцать — глядишь, и сам все узнаю.

— Во-вторых, ты здесь самый вит-тный, — продолжила перечислять Комбатовы достоинства Анка. Тем самым втоптав в грязь нас с Гордеем по самые уши!

Бедный Комбат небось и сам не понимает, каких злейших врагов он только что заполучил в нашем лице.

— А в-треть-тих…

Взгляд Анки скользнул по мощной фигуре сталкера и задержался на ее нижней части.

— Не надо «в-треть-тих»! — поспешно сказал Комбат. — Пусть я буду Чапаем, хоть чертом, хоть Щорсом, но полетите за кладом Стервятника вы без меня. Я занят.

— Что т-так? — с явным сожалением протянула Анка.

В ответ Комбат издал неопределенный звук. По-моему, даже не губами!

— У Чапая командировка, — поспешно пришел ему на помощь Гордей. — Подрядился оборонять Царицын. От белых гадов.

И первым пошел к Анке законнектить свой ПДА. Значит, ему и слать ей маячки.

А мы с Комбатом полезли в вертолет.

Может, Анка, конечно, и блефовала. Но от одной мысли, что внутри воздушного судна где-то сидит магнитная смерть, мне сразу становилось не по себе. Комбат же как ни в чем не бывало уселся ближе к хвосту, прикрыл глаза, и его лицо тут же приобрело умиротворенное выражение кровавого полинезийского божка.

Наконец Гордей влез в кабину, взгромоздился на место пилота и включил двигатель.

— Возвращайтесь скорей-е! — помахала нам Анка. А затем погрозила пальчиком.

И на этот раз я не увидел ни капли шутки в этом простом и естественном жесте молодой красивой девушки. А ведь еще совсем недавно она ласкала меня, быть может, этим самым пальчиком и шептала мягкие ночные слова.

О, женщины, вам имя — вероломство!

Ну и еще пару сотен других имен, которые я сегодня уже произнес в их адрес. И ведь как в воду глядел!

Как бы то ни было, но если не считать того, что Гордей каждые двадцать пять минут нервировал нас отправкой маячков, на Белорусскую Вежу мы слетали более-менее удачно.

Более — заключалось в том, что Комбат всю дорогу увлекательно рассказывал про Завала, как тот лихо торгует разными примочками и приладами.

А вот «менее» коснулось только меня.

Из-за сильного ветра очень скоро разыгралась настоящая болтанка, и я слушал Володю вполуха, мечтая скорей ощутить под ногами твердую почву. Мутило страшно, так что я начал уже шарить по карманам в поисках гигиенического пакета.

А Гордею с Комбатом хоть бы что! Гордей машину ведет, кнопочки всякие жмет, тумблерами прищелкивает. Комбат же, сидя за спиной шеф-пилота, ему всякие истории рассказывает, как они в первый раз с Лодочником повстречались и как — в последний.

— У Завала нынче все отовариваются, даже Синоптик, — замесил он очередную темку.

— Вот как? А что он у Завала обычно берет? — отозвался Гордей, после чего заложил особо крутой вираж. Меня аж повело, во рту появился неприятный свинцовый привкус, а весь мой вестибулярный аппарат дрогнул и стал стремительно сдавать лишь четверть часа назад кое-как захваченный плацдарм.

— Ты не поверишь! — удивленно-пьяным голосом телевизионного зазывалы заорал Комбат, стремясь перекричать мерный рокот двигателя, который стал громче. — Раньше-то он отоваривался у Завала, как все прочие люди. Сталкерам ведь от Завала что нужно? Артефакты разные от радиации и болезней, ночные сменные линзы к биноклям, хитрая наствольная оптика, шумовые гранаты, и это только самое дешевое. Вот и Синоптик у Завала себе перчатку-уловитель, к примеру, покупал — сам говорил, старую куда-то посеял. По пьяни будто бы. И перчатки такие Завал сейчас паяет даже лучше, чем их раньше Лодочник варганил. Прикинь?

— Офигеть, — искренне подивился Гордей. Я чуть не плюнул с досады. Тут товарищ помирает от тошнотворного токсикоза под названием «воздушная болезнь», вот-вот концы отдаст. А эти лясы точат: ах, Завал, бла-бла-бла, ах, какие он перчатки паяет… Тьфу!

Все-таки плюнул. Хорошо, Гордей не услыхал, как я салон антисанитарю. Зато сразу полегчало, если и не физиологически, то морально уж точно. Вот что нужно делать, как тебя от жизни такой тошнит: плюнуть на всех с высокой колокольни — и все дела. А лучше — прямо с вертолета.

Под рокот мотора и шум ветра я незаметно уснул. Засыпая, еще смутно слышал, как эти две старые базарные бабы перемывали кости Синоптику, обсуждали какие-то его рукоделия — явно речь шла о всяких технических махинациях, на которые Синоптик горазд, а теперь значит еще и с легкой руки Завала. Потом у меня вообще ум за разум зашел: эти двое обсуждали какие-то вязанья, вышивальные чудо-иглы, орнаменты и прочую бабскую чушь. И при этом через слово поминали Синоптика и похабно ржали.

Что с них взять? Психи, и даже тошнота их не берет.

Завал жил в уютном коттедже рядом с трассой. Уютном — потому что подходы к нему густо заросли кустами сирени, малины, а вокруг тянулись пустыри, поросшие восхитительным бурьяном. Вот это по мне: если бы у меня была когда-нибудь дача, ни за что бы не горбатился на ней, воюя за урожай, как мои родители, штурмуя электрички до казанских пригородов каждые весенние и летние выходные.

Да я лучше куплю этот огурец или помидор и схрупаю их за здорово живешь — еще и дешевле обойдется.

Ну а если имеешь собственный коттедж, значит, у тебя и дом, и дача в одном лице.

Вот только лицо, владеющее этим лицом, не глянулось мне с самого начала.

Комбат улучил момент и шепнул мне, что Завал получил этот дом вполне официально, и документы все выправлены чин чинарем. Сам покойный Лодочник почему-то не нашел никого поприличней, чтобы оформить свое завещание. Значит, Завал — самый близкий родственник Лодочника, абы кому наследство не вручат, верно? Хотя по паспорту он — тоже Завал. Просто фамилия у него такая прикольная.

Так что я покамест решил за глаза называть его Сынком.

Конечно, такие люди, как Лодочник, с эдаким бизнесом, как у него, всегда стремятся заранее привести все свои дела в порядок. Не удивлюсь, если и у Завала тоже в потайном сейфе приготовлено завещание какому-нибудь сынку. Но если у Лодочника сынок — Завал, то у Завала сынок — уж точно какой- нибудь кровосос.

Потому что весь в папеньку!

Мрачный, нелюдимый бирюк. Грубый и невоспитанный хам. Алчный и прижимистый желудок.

О Завале можно говорить бесконечно. Хотя и говорить особо нечего. Худой как жердь, жилистый, как колбаса из субпродуктов, переименованная по какой- то нелепой случайности в «Столичную» из бывшей «собачьей радости». Да и сам Завал был этой радостью: бродячие собаки больше всего на свете обожают цепляться и облаивать на улицах таких вот серых и подозрительных личностей.

Бриться Завал предпочитал, наверное, раз в три недели, да и то небось сломанной электробритвой «Харьков». Сивыми усами он сразу напомнил мне ка- кого-нибудь участника бывшего ВИА «Пенсияры» — так многие тогда носили. Лицо же изрыто чем-то вроде оспы, хотя где ее сейчас в природе найдешь, лихоманку? Разве что в очень африканских странах.

Вся его одежда — жилет, застиранная футболка алисомана и вытертые до блеска древние джинсы. При виде этих заслуженных штанов я сразу вспомнил о старых добрых «варенках» самой распространенной в 1990-е годы вьетнамской фирмы «Мальвина»…

Только жилет и напоминал о том, что это родня Лодочника. Такие жилеты еще называют рыболовными — там несчетное количество карманов и кармашков, где можно при желании спрятать от вечернего улова до трехлитровой банки червяков или опарышей. У Завала была неприятная привычка: он периодически засовывал в карманы большие пальцы рук — а мог бы и ног, наверное! — и натягивал их, отчего во время разговора периодически слышался неприятный треск.

И голос у него был как из тех карманов — дребезжащий и блеющий, как у старого козла. Умеют же люди восстановить против себя собеседника еще задолго до начала разговора!