Жиган по кличке Лед - Евгений Сухов

– Вот и не надо меня пугать. Пугали.

– Ладно, косяк есть косяк. Дело сделано. Чего уж перетирать… Боюсь, что пожалеешь ты о своем решении, Борис Леонидыч.

– Не знаю… – пробормотал тот. – Может, и пожалею. Но я как увидел среди этих харь единственное человеческое лицо…

– Ну, среди твоих сотоварищей по несчастью, чалящихся по 58-й, много приличных лиц. Есть артисты, профессора.

– Я говорю про другие хари. Я как увидел твое лицо…

– Ты меня сразу узнал, что ли?

– Н-нет. Или… Хотя, наверно, все-таки да… мне показалось знакомым твое лицо, а уж когда этот майор назвал фамилию, то я разом… Но у тебя осталось… у тебя осталось человеческое лицо, – осторожно выговорил Борис Леонидович. – А то мне приходилось видеть, в какие образины превращались те, что оттянули большие сроки.

– И то, наверно, эти твои знакомые с образинами-то тянули срок еще на царской каторге, которую вполне можно приравнять к курорту по сравнению с тюрьмой, этапом, лагерем в Советской России, – нехорошо усмехнулся Лед. – Я понимаю, ты хотел мотать срок рядом со старым знакомцем. Тут понять несложно. Хотя то, что ты сделал, Леонидыч, – это очень-очень– очень глупо. Если ты думаешь, что все заключенные – это такая единая монолитная масса, объединенная общим несчастьем и общим местом пребывания, ты напрасно так думаешь. Есть блатные, есть политические. Есть красные зоны, есть черные. Есть стукачи, есть опущенные, есть «мужики» и шныри, есть «быки», ну, и есть «отрицаловка» – те, кто не будет работать в крытке или в лагере, потому что нельзя по понятиям. Воровской закон сильно против, понимаешь? Воры не работают.

– Я не сегодня на свет появился. Ты объясняешь известные многим вещи.

– А по твоим речам, которые ты толкал майору, так не скажешь! В сообщники он мне набивается! Ты хоть знаешь, что я рецидивист? Что за мной теперь два побега? А если тебя станут колоть по-серьезному, так ты признаешься и в том, что лично стрелял в товарища Ленина, прицепив сиськи Каплан! Эх, Борис Леонидыч!.. За что сел-то хоть?

– А ни за что, – с обидой выговорил тот.

– Понятно, что ни за что. Самое смешное, что я тоже – ни за что. Хотя, наверно, рано или поздно нашлось бы… И что у тебя случилось?

– Да ну!.. Я перевелся из Желтогорска в Самару, потом в Москву. Преподавал. Год назад попал в состав археологической партии, которая должна была проводить раскопки под Самаркандом. Интереснейшая, полезнейшая работа, особенно если не мешать! – все более заводясь и сердито посапывая носом, заговорил Борис Леонидович. – Я только одного не понимаю: зачем в состав экспедиции к людям компетентным, проверенным, опытным назначать этого сыча, этого абсолютно пустого типа, который только утомляет своей трескотней? Был у нас такой – Фомичев. С таким, знаешь ли, благородством в облике – с каким пальто в театре воруют, когда подают чужие номерки. Больше всего любил произносить речи: «Мы, дескать, коммунисты! На самом деле вся эта древняя премудрость веков должна быть освящена светом коммунизма, иначе не выйдет из всей этой вашей археологии ничего полезного для строительства нового общества!» Идиот! На полном серьезе предлагал использовать марксистский метод для датировки ископаемых объектов.

Он, конечно, и сам несильно понимал, что за чушь несет, однако же ее еще можно было терпеть, пока от этой чуши не было вреда. Когда же он любому встречному начал нести о том, что мы – особенные ученые, потому что коммунисты и потому нас интересует только особенное городище, особенное захоронение или особенный хронопласт, то это сильно стало мешать работе.

С нами работали ученые из Ирана. Сначала их спасало то, что они не понимали бреда Фомичева. А потом нам удалось отрыть несколько примечательных артефактов IV века, и он забрал их себе, утверждая, что должен проверить на наличие антисоветской пропаганды или идей, способных пошатнуть постулат о верности марксистско-ленинского учения! Слова о том, что человек, чьими руками были сделаны эти вещи, умер за полтора тысячелетия до рождения Владимира Ильича, на этого гражданина никак не действовали. Вот ты смеешься, Илья! А я, кстати, не удивлюсь, если он и на самом деле проверял…

– Валяйте, Борис Леонидович, дальше! – усмехаясь, сказал Илья. – Хорошие истории в тюрьме дорогого стоят. Думаю, если все сложится, то можно протащить вас на теплое местечко «врачевателя тоски» – так называют умелого рассказчика, враля, умеющего загнуть покраснее.

– Какой же я враль? – неодобрительно проговорил Борис Леонидович. – Все, что я тебе рассказал, до единого слова правда.

– Значит, есть куда совершенствоваться… Ну, так чем там дело с 58-й статьей кончилось? – спросил Каледин, который по многолетней привычке перестал придавать значение тому, чего уже не миновать. – Твой этот правоверный черт с марксистским методом наперевес наверняка в кармане корки НКВД таскал? Или, что еще хуже, вольный, на полставочки подмолачивал…

– Да что там! В один прекрасный день в наш кампус пришли неизвестные мне люди…

– Куда? В кампус? Американское словечко. Уже за него срок могли получить.

– …конфисковали все наши записи, все документы, все артефакты из числа тех, что не успел отобрать «на соответствие» марксист Фомичев. Иранская делегация отделалась высылкой. Ну а нас отправили под арест. Следствие шло два месяца, вскрылась целая международная организация, подготавливавшая вывоз ценностей, принадлежащих Советскому Союзу, за границу. Ну, и много еще что подготавливавшая, – закончил Борис Леонидович. – Среди нас обнаружились и троцкисты, и турецкие шпионы, и еще кто-то. А еще – извратители советской исторической науки… Это, кстати, я. Да! В числе материалов дела фигурировали и копии текстов на персидском и древнетюркском языках… Там говорилось о жизни и богатствах Тамерлана, но суд совершенно справедливо счел эмира Тимура эксплуататором и фигурой, не соответствующей чаяниям рабоче-крестьянских масс. Ну что тут скажешь? – повел плечами Борис Леонидович и сделал попытку прислониться спиной к рубчатой неровной стене. – Все по делу. С иностранцами работал? Работал. Записи, восхваляющие тирана и угнетателя народа, вел? Вел. Десятка с конфискацией, и вперед.

Лед смеялся. Вот сейчас он хоть чем-то напоминал прежнего Илью, хотя черты его лица не то чтобы сильно изменились – скорее стали жестче, четче, определеннее, а в глазах появился сосредоточенный волчий блеск, как у хищника, ведущего добычу. Борис Леонидович поручился бы, что девять из десяти прежних знакомцев Каледина не узнали бы его, хотя существенных и тем паче катастрофических перемен во внешности не было.

– А ты как, Илья? – в свою очередь спросил Вишневецкий.

– Ну, у меня тоже весело. Суд вы помните. Совершенно роскошный. Кстати, я не говорил вам, Борис Леонидович, что в ночь перед свадьбой Альки вы мне приснились и говорили о том, что какой-то там король Филипп не улыбался тридцать или сорок лет, что ли… В общем, у меня поводов для улыбок не будет, ну, примерно столько же.

– Ты действительно два раза сбегал?..

– Действительно, – перебил Каледин и выразительно посмотрел в сторону двери. – Ну, после того, что вы наговорили, Борис Леонидович, вас ознакомят с некоторыми подробностями моего дела и без моего непосредственного участия. Хотя, может, и устроят нам пару очняков. В ГУЛАГе скучно не бывает.

Борис Леонидович наклонился к нему и выдохнул:

– А ты на что-то надеешься? Не на лучшее – хоть на что-то?

– Надеюсь? Конечно, я надеюсь, иначе просто лечь и подохнуть. В моем случае идеалом было бы хотя бы относительно целым и здоровым попасть обратно в Красноярскую пересыльную тюрьму, откуда меня этапировали на Дальний Восток, на строительство железной дороги… ну, а дальше ты знаешь. Желающих сломать себе загривок на «цапле» – не особо ныне…

5

Каледин оказался совершенно прав. Вишневецкого познакомили с подробностями второго побега Ильи непосредственно на допросе. Вел его лично майор Титов. Капитан Омельченко, уличенный в некомпетентности, бегал по кабинету за спиной шефа и беззвучно плевался. Тут же сидел толстый дознаватель, убивавший время тем, что очинял карандаш и рассматривал огромную карту железных дорог СССР, занявшую полстены.

– И как ты теперь сбежал, Каледин? – угрюмо спросил Титов. – Я тут вспомнил, что первый раз ты тоже свалил с этапа: сказался больным, тебя сняли с поезда и запихнули в больничку, а уже как там ты сориентировался – не помню. А сейчас что?

– Так я скажу, – спокойно сказал Лед. – Мне, начальник, хорошо, когда все по чесноку. Хотел прогуляться в Иран. Там, говорят, края красивые. И шахиншах добрый.

– Значит, ты в «отрицалово»? – ничуть не удивившись, произнес Титов. – Да что ты суетишься, Омела? – не глядя себе за спину, бросил он заместителю. – Самое дурацкое распоряжение, которое только можно было отдать, ты уже отдал! Посадить этого волка к твоим баранам из четвертого барака – это надо ж додуматься! Так что ищи себе другого Упора, который будет «оленей» потрошить. Ничего, что я про тебя так откровенно, Каледин? Все равно твое дело швах, и высшую меру ты на этот раз схлопочешь – как пить дать.