Если я буду нужен - Елена Шумара

открытая форточка с битым стеклом. У окна столик под грязной скатертью, и на столике тарелка с едой. Понять, что за еда, невозможно. Слишком давно ее готовили. Рядом вилка, кружка в потеках и россыпь цветных таблеток. Как же так вышло? Вот здесь, за столом, сидел человек, ел, готовился выпить лекарства, и вдруг… что? Сердечный приступ, крик ребенка, внезапное нежелание жить?

На подоконнике обложкой вверх лежала раскрытая книга. «Путь к свету» – прочитала Алина. Из-под книги торчал листок, желтый, ссохшийся мелкими волнами.

15 мая голоса

18 мая межножье

22 мая душнота

30 мая огнь всепожирающий

9 июня конец

До «голосов» тоже что-то было, но под книгой, и Алина не осмелилась узнать. Даже Зяблику показывать не стала. Он искал свежие следы, а эти следы давно покрылись коркой времени.

– Опа! – Зяблик застыл над ободранным креслом.

Алина на цыпочках подошла, схватилась за край его куртки. На ручке кресла стояла пепельница – вполне себе новая, с горкой вонючих окурков.

– Тут кто-то есть?!

– Думаю, да, – кивнул Зяблик.

В животе у Алины громко уркнуло.

– А вдруг это… Хасс?

– Ага, с клыками и без совести, – Зяблик усмехнулся. – Нет тут твоего Хасса.

И, как показалось Алине, добавил себе под нос: «А жаль».

В третьей комнате на леске, привязанной к люстре, висела запертая птичья клетка. На донышке ее догнивали мелкие зерна.

– Интересно, кто здесь жил? – спросила Алина.

Зяблик подошел, качнул клетку, спрятал руки в карманы.

– Когда мне исполнилось шесть, материн хахаль принес в дом птицу. Сказал, купил по дешевке, вместе с клеткой. Птица сидела под тряпкой и молчала. Я хотел посмотреть, какая она, и стащил тряпку на пол.

– Пестрые крылья, – прошептала Алина, – а грудка розовая, да?

– Да… а когда не стало тряпки, она запела. Я плакал, так это было красиво. Но хахаль не любил песен. Он любил пиво с рыбой и пошел за всем этим в кухню, а потом с шумом и криком обратно. И тогда птица стала биться о прутья. С налета, не жалея крыльев. Я думал, она умрет.

– И что?! – заторопила его Алина.

– Ничего, – скривился Зяблик, – клетка похожая…

Он отвернулся и махнул ей, мол, иди дальше. Алина поняла и шагнула в смежную комнату, уже четвертую.

Там, на матрасе в синюю полоску, явно больничном, ничком лежал человек. Голова и плечи его были накрыты ватником, из брючин торчали шершавые ноги в тапках. Правая, в гнойных волдырях, мелко подергивалась. Алина отшатнулась и захрипела:

– Зяблик, Зяблик, сюда!

Он тут же появился – настороженный, с плотно сжатым ртом. Увидел человека, отогнул край ватника, выдохнул:

– Живой.

Живой пошевелился, сел и, не открывая глаз, выдал сиплую трель ругательств. Алина ни за что не сказала бы, сколько ему лет. Может, тридцать, а может, и шестьдесят. Морщины поперек лба, криво откромсанные волосы, облезлые щеки и нос, шишковатые руки с черными ногтями. Гнилой, опасный, может быть, преступник, но зато не Хасс, и это самое главное.

– Мы от Митрича, – сказал ему Зяблик.

Человек разлепил глаза, увидел Алину, причмокнул.

– От Митрича. – Зяблик повысил голос.

– И чего?

Он подтянул к себе сброшенный ватник, пошарил в карманах и выудил пару бычков. Закуривать не стал. Зяблик присел рядом и сунул ему под нос какой-то листок. Но тот в упор смотрел на Алину, чмокал и мял воротник ватника.

Дети, красные, злые, висели на заборе. Алина тоже висела, и забор жестким ребром впивался ей в живот. С той стороны, куда им было не достать, мычал и метался ватник со вспоротыми швами. Дети кричали: «Бей его!», кидались камнями, и он, прикрываясь рукавом, вторил: «Бей!» Дети смеялись, и он смеялся тоже. До икоты, до кашля, до капающей на землю слюны…

– Не видел. – Человек мотал головой, патлы ездили по его морщинистому лбу.

Зяблик пихал ему бумажку, что-то говорил, но он продолжал твердить: «Нет, нет, нет…»

Алина вернулась в третью комнату, к клетке, сжала пульсирующие виски. Снова ватник! Откуда он, чей? Картинка рассыпа́лась в крошку, крошки перемешивались, и в затылке ныло, как после сильного удара.

– Идем! – Зяблик схватил ее за шкирку и мимо человека, уже окутанного дымом, протащил в темный коридор. В конце коридора оказалась кухня, а в кухне – дверь на черную лестницу, узкую и довольно чистую. Там Зяблик остановился, потряс Алину и тревожно спросил:

– Все хорошо?

– Да, – ответила она, – просто я очень устала.

– Тогда домой.

Прыгая через ступеньки, Зяблик понесся вниз.

Это была очень странная лестница. Говорливая. Она цокала от каждого шага и бурчала Алине вслед. Двери, старые, заколоченные досками, отдавали теплом. За ними слышались голоса – невнятные, но разного тембра, чаще женские и печальные. Неужели кто-то живет там, в замурованных квартирах? Да, наверное, живет, иначе откуда этот звон посуды, эти запахи хлорки и котлет? Вот здесь, за некогда белой, а теперь покрытой белесой стружкой дверью, кухня. Стучит нож, бьет в жестяную раковину вода, бурно всхлипывает сковородка…

Алина наклонилась и в дырку от выломанного замка заглянула внутрь. И правда, на плите, одной из трех, готовился ужин. Кухня, узкая, набитая разномастными шкафчиками, тонула в легком чаду – видно, в сковородке подгорало. У высокой тумбочки, накрытой клеенкой, стояла девушка и что-то крошила на разделочной доске. Алина видела ее со спины – худую, в блеклом ситцевом халате.

Кашляя, в кухню вошел мужчина – про таких говорят ханурик. Выключил газ, прикрикнул на девушку, взял за плечо. Второй рукой потянул за подол халата, но девушка дернулась, и оба они застыли, словно не зная, как им быть дальше.

Тянущая за подол рука… Алина видела ее прежде! Видела и дергалась, как девушка из кухни, и так же не могла бежать. Вспоминать это страшно и сладко, мутные пятна встают на места, но целого рисунка нет. Только рука и ватник, жуткий ватник, который тоже тянет за подол…

Фигуры в дырке отмерли, начали шевелиться. Ханурик потащил с доски гирлянду недорезанного лука, сунул в рот. Стиснул хрупкий локоть, до синяков, не иначе, и отошел – жадно присосался к бьющей из крана воде. Девушка бросила нож, обернулась, и Алина узнала ее.

Зяблик, распустив волосы, раскачивался на турнике. Вперед – и ботинки с треском вгрызались в бузинные кусты, назад – с них летели листья и мелкие ветки. Пальцы его побелели, куртка задралась, но он все чертил полукружья и смотрел куда-то внутрь себя. Вечер был тихий, чуть морозный. Начинало темнеть, и дворик вместе с