Судьба по имени Ариэль - Валерий Ярушин

Читаю местную газету с хит-парадом: мы — третьи после «Динамика» Володи Кузьмина и «Веселых ребят». Уже и «Песняры» не котируются, да….. время, время, время.… Но в филармонии, Марк Борисович, особо не грустит: «Подожди, тебе скоро звание светит, вот тогда…» Я плохо понял, что он имел в виду, потому что в ансамбле появился глубокий застой, и я уже не знал, как выкарабкаться. Вернее знал вместе с Каплуном — что надо делать, но дожидался какого-то особого случая смены состава. Худрук Валерий Дмитриевич Стрельцов вызвал меня и говорит: «Тебе пора в партию!» Я честно так говорю: «Да не созрел я для этого!» Тот: «Тогда тебе заслуженного не видать!» И здесь я понял: все равно «затащат». Да и звание тогда получить было очень престижно. Тут я вспомнил смешной случай с одним известным артистом. Как известно, звания бывают: «заслуженный артист РСФСР», затем, по ступеньке вверх — «народный артист РСФСР» и, наконец, самое почетное — «народный артист СССР». Популярный в то время якутский певец Кола Бельды не имел никаких званий. Как-то Леониду Ильичу Брежневу намекнули, мол, негоже — певец известный, надо бы «заслуженного…» На что тот ответил: «Заслуженного надо заслужить, пущай в народных походит!…» Так «чукча» сразу стал «народным»…

Пришлось вновь «штудировать» учебник истории, и запоминать даты съездов РСДРП. Рекомендовали тогда меня в ряды КПСС Стрельцов и…. Олег Митяев. На «экзамене» я все-таки «облажался», назвал не тот год какого-то съезда, но получив три с «натяжкой», меня туда все же впустили… Каково же было мое удивление, когда на партсобрании я увидел известного фигуриста Игоря Бобрина, и не поверил — он ли это? Все оказалось просто: пока мы ездили, наша филармония приобрела ленинградский бобринский балет на льду. Жили они все в Питере, но числились на челябинском балансе, чудно! Потом я узнал, что и известная певица Людмила Сенчина имеет такое же прямое отношение к Магадану, живя в Москве.

Едем к старым знакомым, молдаванам на фестиваль «Мэрцишор», но что это?… После гобачевского антиалкогольного указа, праздником называть концертные мероприятия стало просто ненужным делом. Жуткая скучища, как в зале, так и на сцене. Встречи за столами строго запрещены, артисты уезжают недовольные… Нельзя было с нашим народом так поступать, ведь ущербы нанесены не только виноградникам, но и душам людей… Вот и в Томске: видим в зале: вроде — аншлаг, а народ не аплодирует, уходим «под стук собственных копыт». Прихожу в филармонию, говорю: «Чего это все у вас такие сонные?» — А мне отвечают: «Ой, ребята, вам не повезло, у нас сейчас месячник абсолютной трезвости идет, люди оттого и злые…»

Удивительные вещи случаются на эстраде. После потливых творческих мучений ожидаешь отдачи от публики, но неожиданно не получаешь её. И, наоборот, от случайной, казалось бы, «песнюшки» публика приходит в экстаз. Никогда бы не подумал, что «Баба Яга» Тодика Ефимова наберет такую фантастическую популярность!

Она стала хитом номер два после «Старой пластинки». Видимо, у народа, чем проще, тем популярней. Каплун с этим образом попал, что называется «в точку», постепенно развивая и обогащая актёрски. Из зала постоянно присылали «почту» в виде записок, и в каждой — просьба исполнить песню про бабушку!..

1987 год, «Комната смеха»

Как «застолбилось» за нами понятие фольклорный коллектив, так ничем мы его не могли поправить, ведь кроме народных песен у нас были очень достойные произведения, но ЦТ неумолимо! Авторская песня для редакторов — жуткая головная боль, и они пытались выбирать нейтральные темы. Съемка песни «По полю-полю» попадает на «Утреннюю почту». Нас стали чаще приглашать сниматься, но также и часто и вырезать. Оказывается, то что мы сняли — не значит, что это безоговорочно попадет в эфир. Все это пройдет еще несколько худсоветов. Бывали случаи, когда все решал последний голос главного редактора ЦТ товарища Лапина. И очень часто он пользовался этим правом. Следующий эпизод — съемка песни Теодора Ефимова на стихи Давида Усманова «Комната смеха». Уже во время самой работы над ней, прямо в студии, раздавались упреждающие звонки редактору: а не боится ли он двусмыслиц текста? Текст припева был таким:

«…Там маленькие кажутся большими,Там толстенькие кажутся худыми,Там зеркала изогнуты, как блюдцаИ все смеются,И все смеются,И все смеются…»

Все три припева пелись на разных скоростях: первый — под лилипутов, второй — нормально, и третий — замедленно, даже с философской грустью. Особенно пристально рассматривали третий куплет, где я пел:

«… Заглянуть бы в себя, словно в комнату смеха,В чем же помеха,В чем же помеха,Если каждый из нас, словно комната смеха…»

Отсняв песню, мы увидели ее лишь через полгода. Видимо, тогда она кому-то показалась спорной!..

1988 год, «Я лицо твоё не помню…»

Предпринимаю попытку спасти положение «чужими» руками. Встречаюсь со Славой Малежиком, у которого — звездный час, может он поможет. Так рождаются песни «Запах гари», «Пересадка сердца». Они, вроде и эффектные, а все равно — не наши! Правда, в одной Слава был очень близок нашей лирике. Это «Я лицо твое не помню». Но, исполняя ее, я поневоле «скатывался» на манеру Малежика. Вообще, когда мне предлагали какую-нибудь песню, я не желал слышать даже дежурной аранжировки, лучше — видеть на бумаге ноты. Хотелось «нащупать» сразу именно свою манеру и прочтение. Несколько свежих песен Юрия Лозы вроде бы подкинули «палки в костер», но не «стреляли». Смешную и немного пошловатую кантри-зарисовку «У моей зазнобы» я пел с удовольствием, но, вспоминая Лозу, думал, что автор выдал бы ее лучше… Очень трогательную песню «Детские глаза» Лева просто не вытягивал натруженными связками. Неожиданно выручали мои песни на фольклорную тему. Например, музыку к песне «Уж ты, ночка», я написал на слова из сборника, так же, как и шуточную «Уж вы стары-старики». Причем, я ее обозвал полностью народной, и худсовет поверил…

Хоть и трепетное битловское время безвозвратно ушло, но нам нужно было все равно остаться при своем стиле. Как мы тогда этого не понимали, или не хотели понять! Нам казалось, имея громадный опыт игры почти всех стилей, мы можем исполнять все!.. Эти кидания из стороны — в сторону и предопределило наш кризис. Маленькая светлая весточка — нас хотят видеть на Кипре! Как за соломинку, хватаюсь за эту поездку. Все-таки заграница нас больше мирила, чем ссорила. Остров — сказка! Если б не было Кубы, я бы считал его самым красивым местом, где мы побывали. Общаюсь только с Каплуном, потому как личные отношения больше ни с кем уже не складываются. Заходим в лавчонку купить какого-нибудь винца, рассматриваем бутылки. На стене — портрет Ясира Арафата. Продавец по-английски спрашивает — откуда мы? Мы честно так: «Из России». — Вдруг тот изменился в лице, да как заорет: «Рашэ-э-э-э-э, Горбачев, перестройка, у-ла-ла-а-а-а»! мы даже испугались: не душевно ли больной? После слов: «Уно моменто», куда-то убежал. Через минуту мы увидели у него в руках запотевшую «волшебницу» — бутылку с медалями. Мы потянулись за кошельками. «Но-но-но, итс презент» — сказал улыбающийся старик. Надо сказать, что чехарда с суточными по-прежнему заставляла нас действовать, как старые советские спекулянты — выменивать свои тряпки на какой-нибудь местный товар. У меня как раз в пакете была нереализованная майка со звездой, надписями: Горбачев, перестройка. Я ему: «А это — наш презент»! После этого у нас в руках появилась еще одна бутылка…