Горец в её постели - Элли Маккей

Он снова повернулся к морю, и в его памяти пронеслись все те способы, которыми он испробовал ее спелость, и эти воспоминания сделали его твердым. Настолько возбужденным, что Хардвик о таком мог только мечтать.

Хардвик вожделел всех женщин.

Алекс загорался только для одной.

Правда, в которой он не хотел сознаваться. Ни себе, ни Хардвику, ни, конечно, ей.

Особенно после того, как посетил рано утром место ее запланированного поселения Уан Керн Вилладж и увидел прогресс в работах. Деревья были расчищены, и уже лежал фундамент, а куча камней для мемориальной пирамиды постоянно росла.

Мерзость, на которой, как он узнал, будет висеть бронзовый диск, прославляющий его заклятых врагов – Колина Макдугалла и его коварную хозяйку, недоброй памяти леди Изобэль.

Это было больше, чем мог вынести человек.

Его сердце билось, как кузнечный молот. Он яростно стиснул зубы, удивляясь, как они не сломались. В горле поднималась желчь, такая горячая и густая, что он едва не задохнулся.

– Тебе известно, что она собирается увековечить двоих из худших шакалов во всей ее покрытой мраком истории клана? – вымучил он из себя, цепляясь взглядом за скалы. – Я видел проект мемориальной доски, слышал, как рабочие с изумлением и благоговением называли имена.

Он резко вдохнул, пнув гальку на краю утеса:

– Невежественные глупцы.

– А-а-а, ну да, – протянул Хардвик, будто не слыша ни слова. – Показываешь мне спину, чтобы я не увидел твоего вожделения. Уставился на море и притворяешься, что не встретил пару под стать себе. Скажи, что ты не жаждешь обладать этой девицей.

Алекс сцепил зубы. Ему нечего было ответить.

Друг знал его слишком хорошо.

– Твое молчание говорит само за себя, – утверждающе произнес этот жулик. – Теперь я покидаю тебя. Наш старый друг Бран О’Бара пригласил меня на пирушку. Ты будешь избавлен от моего присутствия. На время, по крайней мере.

– Святые вознесут хвалу, – выдохнул Алекс, все еще не глядя на него. – Я устал слушать шлепанье твоего языка.

Хардвик встал перед ним, закрывая ему обзор.

– Ты мог бы присоединиться ко мне, – предложил он, схватив Алекса за руку. – Стол старого Островитянина всегда ломится, а вина текут рекой. Не говоря уже о женщинах…

– Владения Брана О’Бара – рассадник сифилиса, – ответил Алекс, вырывая руку. – Пусть лучше меня кастрируют, чем я коснусь одной из тех шлюх, которых он приводит для своих гостей.

– Кастрируют? – Хардвик качнулся на пятках назад и захохотал. – Зачем беспокоиться? Ты не окунал свой фитиль веками. Если не врал мне.

Алекс снова повернулся к морю.

– Меня занимали более важные дела. Я…

– Знаю. Твоя проклятая кровать, – перебил его Хардвик. – Но ради старых времен сделай мне приятное: присмотри за девушкой после того, как я уйду. Если прислушаешься к своему сердцу, то поспешишь помочь ей.

Алекс неопределенно хмыкнул. Он не знал, что у него на сердце. Начиная с того давно минувшего дня, который он предпочел бы забыть.

– Возможно, ты прекратишь упрямиться, как только я уйду, – проговорил Хардвик, отходя от него. – Одно слово на прощание: если ты не поможешь ей, то рано или поздно ей поможет один из тех щенков.

Потом Хардвик ушел.

На сей раз не было слышно его обычного смеха.

Нахмурив брови, он запустил руку в волосы. Девчонка может восседать на своем неподвижном коне, пока солнце не замерзнет. Он не собирается оборачиваться. Хотя, в этом не было никакой необходимости.

Ее образ уже служил украшением его души.

И это только ухудшало ситуацию.

Был бы он человеком из плоти и крови, тогда может быть она стала бы женщиной, которая сумела бы исцелить его раны, нанесенные ее предками. И как он подозревал, она могла бы излечить еще кое-что неотложное. Он видел достаточно, чтобы знать – она создана для страсти.

Его страсти.

С тех пор, как он увидел ее в своей кровати, когда на ней не было ничего, кроме двух крошечных лоскутков черного кружева, он испытывал бешеную потребность, такую лютую, что она изводила его.

Еще больше его беспокоила ее привязанность к несговорчивому мажордому. Не так, как он негодовал на двух переростков из конюшни, а потому, что старый дворецкий с узловатыми коленями напомнил ему о собственном отце.

Великий воин в свое время, согбенный и с помутневшим рассудком годы спустя, он принял Алекса с широко раскрытыми объятиями, и всегда обходился с ним с той же любовью, какую проявлял к своим законнорожденным сыновьям.

Иногда, даже с большею.

Его глупые глаза снова жгло, он сделал глубокий выдох и уставился на море.

– Она – Макдугалл, – прорычал он, настроение омрачилось.

Вероятно, она заколола бы его во сне его собственным кинжалом, если бы он когда-нибудь рискнул лечь с ней в кровать.

На ходу он отстегнул от ремня плоскую фляжку и сделал большой глоток. Огненный ышке-бяха.[27] Чистый спиртной напиток Хайленда гарантированно изгонял болезненные воспоминания и любое опасное смягчение в отношении Мары Макдугалл.

Не важно, испытывает ли она нежные чувства к седому старику или нет.

О текущей в ее венах подлой крови можно сказать столько, что самые плодовитые барды будут заняты целую вечность.

Не смотря на это, он еще раз глотнул ышке-бяха, и изменил направление.

Как он и подозревал, она все еще сидела на упрямой кобыле. Ее руки так крепко сжимали узду, что побелели костяшки пальцев. Это говорило о том, что она упряма также, как и лошадь, которой она не умела править. На щеках пылал румянец разочарования, а может, гнева.

Особо привлекали внимание изумительные вещи, которые холод раннего утра проделал с кончиками ее грудей.

Алекс проглотил слюну. Черт, у этой девчонки такие соблазнительные соски!

Как жаль, что это не он заставил их заостриться подобным провокационным способом. Более того, хотелось сорвать с нее прилипший к ее телу черный топ и зарыться лицом в обилие ее мягких грудей, упиться колдовским ароматом гладкой шелковой кожи, на которой пировали его глаза, и которой он еще не касался.

Этот недостаток он намеревался исправить.

Уголки его рта дернулись в подобие нечестивой улыбки, и он зашагал вперед. Он не мог оставаться в стороне, позволяя ей все утро бороться с потомком Язычника.

К тому моменту, когда он призвал энергию, чтобы материализоваться, ему уже нравилась эта мысль.

В конце концов, помощь – это все, что он мог сделать. Для рыцаря Шотландского королевства делом чести было спасти девицу в беде.