Из Харькова в Европу с мужем-предателем - Александра Юрьева

Пароход медленно нащупывал дорогу сквозь туман, и я почувствовала гармонию и умиротворение. Впервые после суетных дней, когда я оставила маму и наш дом в Харькове, я смогла глубоко вздохнуть и спокойно взглянуть на неожиданные и невероятные перемены в моей жизни. Только теперь я осознала глубину и окончательность этих перемен. Перспектива совершенно нового будущего в чужой стране без мамы и друзей вдруг ужаснула меня. Я почувствовала себя одинокой, растерянной и беспомощной.

Боль в боку усилилась, прервав мои размышления и мечты. И в этот момент все, что со мной происходило, показалось мне мрачным и безрадостным. Это фантастическое путешествие в неизвестность, невероятный удушающий туман — все стало лишенным смысла, враждебным и бесполезным. Я желала только одного — вернуться к маме, только она смогла бы утешить и успокоить меня. И она бы сделала все, чтобы избавить меня от страданий и боли, а не говорила бы о системе Куэ или о волшебных христианских методах излечения, как это продолжал делать мой муж. Как он мог видеть мои страдания и не пытаться выяснить, что со мной происходит?

Когда я не понимала поведения Видкуна, то пыталась найти объяснения, вспоминая романы Гамсуна и пьесы Ибсена. Я уверяла себя, что сдержанность Видкуна, его молчаливость и одиночные приступы меланхолии не были личностными качествами, а обуславливались его норвежской ментальностью.

Боль в боку стала стихать, и вдруг эти мысли меня развеселили. Ведь на самом деле не было причин жаловаться на судьбу. И Видкун был действительно рад и беспечен в этом путешествии. В Харькове он был холодно сдержан, а во время медового месяца несколько раз, посмотрев на меня с высоты своего роста, восклицал: «Боже мой, какая же ты красавица!». Это было именно то, что хотела слышать молодая жена.

Мы все еще пребывали в приподнятом настроении, когда пароход вышел из тумана и пришвартовался в Стокгольме, где мы сразу поехали в лучшую гостиницу города, как это обыкновенно делал Видкун.

Из нашего окна открывался прекрасный вид на море, пестрящее белыми парусами больших, как корабли, лодок. Видкун объяснил мне, что в это время в Стокгольме проходили парусные гонки. Он рассказал о том, как организованы морские гонки по заранее подготовленным маршрутам, историю этих гонок, сравнивая их с лошадиными скачками и Олимпийскими играми.

В Стокгольме мы сели на поезд, следующий в Осло, который в то время назывался Христианией. Скорее всего, Видкун никого не предупредил о нашем приезде, так как нас никто не встречал. Его квартира еще не была подготовлена для нас[67], поэтому мы остановились в «Гранд Отеле» — старинной и элегантной гостинице на главной улице города. Без сомнения, это была лучшая гостиница в Осло, однако я настолько устала от длительного переезда, что была не в состоянии чем-либо восхищаться. Мои боли в боку усилились еще в поезде, а теперь добавилась тошнота и головокружение. У меня были сильные рвотные позывы, и единственное, чего мне хотелось — это лечь и заснуть.

Отсутствие у меня энтузиазма явно раздражало моего мужа, который оживленно демонстрировал мне многочисленные достопримечательности этой роскошной гостиницы и гордился тем, что она находится в его родном городе. Когда я невзначай заметила, что гостиница производит впечатление старой и мрачной, он посмотрел на меня с удивлением.

— Так тебе что — здесь не нравится? — спросил он и вдруг потерял самообладание. — Ты приехала сюда из Бог знает какой жалкой, грязной и несчастной страны и при этом тебе что-то здесь не нравится?

Я не обидчива, да и в какой-то степени могла согласиться с ним, что с моей стороны неблагодарно быть больной и несчастной среди этого богатства и роскоши. Но оскорбление в адрес моей страны вывело меня из равновесия:

— Как ты смеешь говорить такие жестокие слова о моем народе, который живет в страданиях и умирает от голода и болезней, причиненных войной. Невинные люди ненавидят войну. Да, я знаю, что ты военный и ездил в Россию помочь им. Но что в действительности ты знаешь о войнах, о смерти, о голоде и страданиях? Ты все это видел, но только как наблюдатель в безопасности, как зритель в театре!

Я также напомнила ему, что до того, как все разрушилось, русским тоже не чужды были комфорт, безопасность и надлежащая гигиена.

Видкун был удивлен моей вспышкой и ответил:

— Нет, у вас никогда не было стабильности и приличной жизни. Я был в России в самом начале революции и в ваших городах видел бесконечные трущобы, уродливые дома, грязные дворы… То же самое, что и теперь. Я просто не могу понять, как ты можешь критиковать великолепную старинную западную культуру. Ты должна научиться ценить нашу культуру, организованность, традиции, которые мы не потеряли бы из-за какой-то там войны или революции! Вовсе нет! Очевидно, русская цивилизация и культура не такие глубокие и сильные, раз все развалилось так быстро.

Это была наша первая и, насколько я помню, единственная размолвка, или, скорее, просто глупое проявление слепого шовинизма. Когда мы успокоились, Видкун повел меня на долгую прогулку, чтобы показать город.

Вскоре я узнала, что проявление раздражения Видкуна в этот первый вечер в Христиании не было единичным случаем. Оказавшись на родине, мой муж очень изменился. Казалось, что все потускнело. Его яркие голубые глаза потеряли свой блеск, недавняя веселость исчезла также быстро, как и появилась, и я все чаще ловила на себе его недовольные взгляды.

В конце концов я спросила его, в чем дело. Сперва он не отвечал прямо, но я настаивала на объяснении, и тогда он посмотрел на меня холодно и сурово. Этот взгляд был хорошо знаком мне с нашей первой встречи в России. Я была очень расстроена этой переменой, ощущая, как наш быстрый полет в новую и счастливую жизнь вдруг столкнулся с каменной стеной. Тогда я невольно вздохнула с сожалением, понимая, что наша гармония была так кратковременна.

В комнате повисла тишина. Я чувствовала, что от меня ничего не осталось, кроме маленького мокрого пятна на огромной каменной стене — жалкий остаток моих разрушенных надежд. Наконец я заставила себя сказать:

— Что случилось, мой дорогой? Почему ты так смотришь на меня? Я сделала что-то не так? Прошу, скажи мне, в чем дело.

— Видишь ли, моя любимая, — ответил он. — Сначала я не обратил внимания, как ты ведешь себя с другими людьми. А после того, как я понаблюдал за тобой некоторое время, я понял: ты даже не осознавала, что делаешь. Поверь мне, нельзя быть такой откровенной с незнакомцами. Видимо, этого тебе не понять. Большинство из них очень простые люди, которые не принадлежат к нашему кругу, многие из них непристойны и вульгарны, и было бы неправильно считать их равными. Не следует говорить с ними и смотреть на них.