О, Путник! - Александр Арбеков

— Хорошо, Сир, скоро буду! — весело ответил Глорианин.

Бар «Одинокий трепанг» располагался в центре небольшого городка, на первом этаже гостиницы, где мы с ПОЭТОМ нашли себе временное, но довольно уютное пристанище. Мы сняли двухместный «Люкс», расположенный на втором этаже довольно большого по здешним меркам здания туристического комплекса.

Как уверял нас его хозяин, во время сезона он не знает отбоя от приезжих гостей. Особых достопримечательностей на полуострове Осима не наблюдалось, однако эти места манили туристов дикой, почти не тронутой природой, и хорошо организованной рыбной ловлей. Упомянутый мною бар соседствовал с вполне приличным рестораном, в котором посетителям предлагался довольно широкий выбор как японских, так и китайских, и корейских, и европейский национальных блюд.

Подъехав к гостинице на маленькой, взятой напрокат, машине, я быстро поднялся в номер, разделся, принял горячий душ, закутался в халат и упал в объятия мягкого и просторного дивана. Собственно, никакой надобности в каких-либо средствах передвижения у меня не было. Я мог в любое время по своему желанию телепортироваться в какую угодно точку Вселенной, но меня почему-то необъяснимо привлекали всевозможные существующие на Земле средства передвижения: велосипеды, мотоциклы, автомобили, поезда, катера, корабли, оленьи упряжки, снегоходы, лыжи и всё иное, подобное перечисленному. Единственное, что я не мог терпеть — это самолёты, вертолёты и космические корабли. В чём заключалась причина такой фобии, — мне было, в общем-то, понятно.

Как-то, во время морской рыбалки на акул, ПОЭТ и ПРЕДСЕДАТЕЛЬ осторожно задали мне этот вопрос, который их, видимо, очень сильно интересовал и интриговал. Мой ответ удивил их до такой степени, что они чуть не подавились несколько жестковатым мясом акулы, запечённым на открытом огне.

— Господа, — сказал я тогда. — Когда я соприкасаюсь с землёй и водой, то я абсолютно спокоен и уверен в себе. Когда я оторван от этих стихий и нахожусь в беспомощном и подвешенном состоянии между небом и желанной твердью, то я испытываю крайне негативные эмоции и лишаюсь душевного покоя. Представьте себе… А вдруг самолёт или космолёт упадут вниз в результате отказа двигателей? А если в них попадёт метеорит, ракета, энергетический луч или они будут уничтожены в результате взрыва бомбы, подложенной террористами!?

— Сир, — саркастически усмехнулся ПОЭТ. — Но, по статистике, наземные виды транспорта попадают в различные аварии и терпят крушения во многие разы больше!?

— Ну и что? — снисходительно ответил я. — Если я во что-нибудь врежусь на мотоцикле, или круизный лайнер, на котором я путешествую, потерпит крушение, то всегда имеется реальный шанс на спасение. Если мой самолёт будет взорван, да к тому же ещё и упадёт вниз с высоты в несколько тысяч метров, та такого шанса нет!

— Сир, но Вы же всегда, в любой, самой сложной и опасной ситуации, можете вовремя ускориться, ускользнуть, телепортироваться!? — недоумённо спросили меня собеседники. — А РЕЛИКВИЯ? Вы забыли о ней!

— А если я окажусь одурманенным, обкуренным, обколотым, опьянённым, загипнотизированным или просто по какой-то другой причине потерявшим сознание, то что тогда? — задал я встречный вопрос. — Из разбитой машины, или из потерпевшего крушение поезда я как-нибудь выползу, быстро восстановлюсь, а вот поможет ли мне моя ускоренная регенерация, если я шмякнусь о землю с высоты пяти или тридцати тысяч метров, или окажусь в космическом вакууме? Ну, а что касается РЕЛИКВИИ… А вдруг она по каким-то причинам откажет, даст сбой?!

— Сир, позвольте задать Вам закономерный вопрос: «А зачем тогда вообще путешествовать всеми упомянутыми выше видами транспорта, в которых Вас может поджидать опасность? — спросил ПОЭТ. — Не проще, всё-таки, пользоваться телепортацией, которая исключает все эти неожиданные факторы риска?».

— Не проще! Мне лёгкие пути не нужны! — возмущённо воскликнул я. — Запомните: «Звёзд мы достигаем только через тернии!». Для телепортации много ума не надо! И вообще, не желаю быть разложенным на атомы во время этого мерзкого процесса! Вот так!

После этого мои соратники удивлённо переглянулись и надолго замолчали, видимо, пытаясь постичь всю глубину мыслей, рождённых моим могучим разумом, полным парадоксов. Что же, давным-давно один неглупый человек высказался уже по этому поводу. Ну, о том, что гений — это «парадоксов друг».

И так, через пол часа я переоделся и спустился в бар под чудным названием «Одинокий трепанг». Он был почти пуст, лишь за барной стойкой неторопливо занимался чем-то своим одетый в кимоно японец, да за столиком у большого окна во всю стену неподвижно сидел спиной ко мне какой-то мужчина, по-видимому, европеец, так как волосы у него были светлые.

Играла довольно приятная и ненавязчивая восточная музыка. Было тепло, тихо и уютно. ПОЭТ ещё не вернулся из своего эфирного путешествия, поэтому я заказал себе саке, сел за стол, находящийся в углу напротив окна, и стал задумчиво созерцать висящую напротив меня картину с видом на гору Фудзияма, покрытую снегом.

Незнакомец у окна, не торопясь, поднялся со своего стула, повернулся ко мне лицом, несколько секунд холодно и равнодушно рассматривал меня, потом подошёл к барной стойке и стал о чём-то разговаривать с барменом по-японски. Человек как человек… Действительно, европеец: высок, крепок, волевое и загорелое лицо, блондин, глаза голубые. На вид ему лет тридцать пять — сорок. Одет в дорогой серый костюм. Белая рубашка. На шее бабочка, в одной руке — длинная толстая трость, в другой — шляпа с широкими полями.

Я усмехнулся. Дань моде, стиль ретро… На Земле в последнее время широко распространилось это странное поветрие — носить шляпы и ходить с тростью. Но мне это нравилось. Шляпа, строгий костюм, бабочка и трость делают любого мужчину элегантным, придают ему шик. Вот только всё должно быть к месту и ко времени. К чему такая одежда в глухом рыбацком посёлке? Непонятно… Но, впрочем, каждый сходит с ума по-своему.

Мужчина снова искоса взглянул на меня, потом равнодушно отвернулся к окну. И тут внутри меня вдруг начало зарождаться какое-то пока непонятное и смутное беспокойство. Сначала я почувствовал в голове лёгкую и ненавязчивую пульсацию и последующую за ней дрожь, такую, которую создаёт птенец, созревший в яйце и приготовившийся к выходу во внешний мир. Потом беспокойство стало перерастать в тревогу. Птенец, начиная познавать свою сущность, решительно ударил клювом в скорлупу. Испытывая свои силы, он повторил эту попытку ещё и ещё раз и, наконец, разбил, расколол сдерживающую его преграду и вырвался наружу!