Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

кивнул мне, чтобы мы скакали дальше. Свет медленно покидал день, краски вокруг нас выцветали. Холод усилился, проснулся ветер. Почему, задался я вопросом, я всегда еду навстречу ветру? Кожа на лице стала жесткой, губы потрескались, кончики пальцев онемели от холода, и, казалось, не принадлежали мне.

Но мы продвигались вперед. Темп Флитер замедлился, поскольку мы скакали через холмы. Небо было пасмурным, и я полагался больше на зрение Флитер, чем на свое собственное. След фургона стал почти неразличимым. Мы въехали в лес, и силуэты деревьев сделали ночь ещё темнее. Тропа стала совсем неровной. Я вдруг почувствовал себя старым, замерзшим и глупым. Рискну ли я ради спасения Пчелки использовать семена карриса, чтобы мчаться галопом всю ночь? Я видел не дальше своей руки, спина болела от холода и напряжения. Мы проехали участок лесоруба. След, по которому мы продвигались, превратился в легкую впадину на снегу.

Вскоре мы оставили позади заросший лесом холм и снова оказались на ветру. Холод сковал меня, но зато ветер немного развеял облака. Звездный свет струился вниз, освещая незащищенное от ветра, покрытое снегом летнее пастбище. Флитер замедлила бег, теперь мы ехали по нетронутому снегу. Она опустила голову и упрямо шла вперед.

Я почувствовал запах конюшни — нет, это Флитер почувствовала запах конюшни или какого-то другого убежища для животных и поделилась со мной этими ощущениями. Это отличалось от того, как Ночной Волк передавал мне информацию. Для волка это всегда были охота, убийство и еда. Лошадь же чувствовала что-то знакомое, что-то, что могло послужить жилищем или отдыхом. Да, отдыхом. Она устала. И холод. Теперь пришло время спрятаться от ветра и найти воду. Перед нами на покрытом белым снегом склоне стояло плотное строение: добротное убежище из бревен с покатой крышей. Возле него я увидел засыпанный снегом стог сена. Пристроенный к дому загон для скота был размером со скромную хижину.

Флитер остановилась посреди двора, осматриваясь и принюхиваясь. Овцы, старый навоз. Я спрыгнул с лошади и первым делом пошел к загону, чувствуя, как мои задеревеневшие мускулы наконец-то пришли в движение, и ощущая тепло, пытавшееся просочиться обратно в ноги. Бедро болело, спина ныла. И я считал, что могу проехать всю ночь и способен сделать свою тайную работу, не говоря уже о возможном сражении?

Идиот.

Я нашел ворота загона, отодвинул брусок, потянул и с трудом открыл створки, борясь со засыпавшим их снегом. Когда проход стал достаточно широким для лошади, я завел её туда. Флитер ждала, пока я разрывал снег, чтобы добыть охапку сена. Я отнес сено в загон и сделал ещё три вылазки, чтобы наполнить кормушку. От чалой исходила ощутимая благодарность. Я достал мешок зерна, болтавшийся на моей седельной сумке.

Вода?

Посмотрю, что можно сделать.

Я оставил её в загоне и пошел осмотреться. Нужно было ещё расседлать Флитер, я похлопал руками по бедрам, пытаясь вернуть тепло в окоченевшие пальцы. Облака разошлись, и бледный лунный свет освещал ночь вокруг меня. Здесь был небольшой колодец, а при нем ведро и лебедка. Я услышал, как ломается тонкий лед в колодце, когда ведро опустилось вниз. Приехал Риддл, я достал ведро с водой и поднял руку в знак приветствия. Он соскочил со своего мерина и отвел его в загон. Я отнес Флитер воды, подержал ведро, пока она пила, потом напоил и коня Риддла.

— Я разведу в доме огонь, — предложил Риддл

— Иди, я позабочусь о лошадях.

Мои замерзшие пальцы боролись с не менее замерзшими ремнями и застежками. Лошади подвинулись ближе друг к другу, делясь теплом. Когда нормальные условия для ночлега лошадей были созданы, сквозь дверь хижины уже пробивался тусклый свет. Я достал ещё одно ведро воды, набросил седла на плечо и пошел к дому. Внутри он было скромным, но вполне уютным убежищем для ночевки, с дощатым полом и каменным камином в стене. Риддл уже развел огонь. Обстановка была простой: стол и два стула. Приколоченный настил в одном конце хижины был предназначен для сна. На полке мы нашли два горшка для готовки на огне, свечи, две глиняные кружки и две миски. Пастухи оставили запас дров в поленнице у хижины. Пока Риддл нагревал воду в одном из горшков, я сходил к стогу сена и принес большую охапку, чтобы сделать помягче место для сна.

Занимаясь делами, мы с Риддлом молчали. Мы словно вернулись к нашим прежним отношениям и не нуждались в лишних разговорах. Он заварил чай, я раскидал сено по настилу, подтянул стул поближе к камину и сел. Мне казалось, что наклониться и снять сапоги с онемевших ног — это непосильный труд. Медленно, очень медленно тепло огня начало прогревать дом и проникать в мою холодную плоть. Риддл вытер от пыли кружки и налил в них чай. Я взял одну. Первый день тяжелой поездки и холод сказались на моем здоровье. Что же испытывала моя маленькая девочка? Была ли она ещё жива? Нет, не стоит даже думать об этом. Персиверанс видел её в санях, закутанную в меха и одеяла. Они ценили её и хорошо о ней заботились.

Я убью их всех за то, что они сделали. Эта мысль согревала меня, словно огонь, и лучше, чем это мог сделать горячий чай.

Я услышал глухой топот приближающихся рысью лошадей, с трудом начал подниматься, но Риддл уже открыл дверь хижины прежде, чем я смог встать. Он поднял свечу, и в её слабом свете я увидел Ланта, въезжающего на поляну. Персиверанс уже слезал с лошади.

— Ты выглядишь ужасно, — поприветствовал Риддл Ланта.

Лант ничего не ответил, но как только ступил на землю, застонал от боли.

— Идите скорее внутрь, погрейтесь, — сказал Риддл, беря под уздцы его лошадь.

— Я могу сам это сделать, сир, — предложил Персиверанс, и Риддл с благодарностью передал ему повод и свечу.

— Тебе помочь? — спросил я с порога, хотя меня пугала мысль снова надевать сапоги.

— Нет. Спасибо. Сир.

Он был несколько резок со мной, я решил оставить его в покое, и он увел всех трех лошадей в загон.

Лант медленно зашел в хижину. Я отступил назад, пропуская его. Он двигался скованно, лицо пошло красными и белыми пятнами от холода и боли. Он даже не посмотрел на меня, когда вошел, и тяжело сел на мой стул у огня. Риддл дал ему чашку чая, и Лант молча принял её.

— Ты поступил бы разумнее, если бы вернулся, — сказал я ему.

— Возможно, — ответил он коротко. — Но распоряжение Чейда много