Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

только что мои внутренности горели, а я плакал на плече Кетриккен, словно умирающий ребёнок. — он заморгал золотыми глазами, — я вижу больше света, чем раньше. Я долго спал после того, как он дал мне это. По крайней мере, он так сказал. Не уверен, что полностью проснулся, когда он влил это мне в рот. И какие сны мне снились! Не сны Белого Пророка, но сны, полные энергии и света. Я летел, Фитц. Не так, как когда-то на спине Девушки-на-драконе. Я летел. Сам. — какое-то время он молчал, замерев в неподвижности, затем повернулся ко мне. — Руки ужасно болят, но я могу шевелить ими! Каждым пальцем! И кожа зудит так, что хочется оторвать её. И моя нога, моя искалеченная нога? — он поднял низ ночной рубашки и показал мне ногу — Я могу наступать на неё. Она болит, все время болит. Но гораздо меньше.

И тогда я понял, что за улыбкой он прятал боль. Я встал, чтобы посмотреть, какие травы могут подойти, чтобы облегчить сильную боль заживающих костей. Отойдя в другой конец комнаты, я сказал через плечо:

— Мне надо поговорить с тобой о людях, напавших на Ивовый Лес. Они забрали мою маленькую дочь, мою Пчелку. И забрали дочь Чейда, девушку по имени Шун.

— Нет!

— Что?

Обернувшись, я увидел панику на его лице.

— У Чейда не может быть дочери. Она считалась бы наследником Видящих, я видел бы её. Ничего из того, что ты мне говоришь, не может быть правдой. Я бы знал. Я бы видел и другие пути.

— Шут, пожалуйста, успокойся. Послушай меня. Мы изменили мир, как ты и предсказывал. И когда ты… вернулся, я думаю, мы изменили все пути. Чейд получил возможность выйти из тайных ходов Баккипа потому, что мы все изменили. Он стал жить, как обычный человек. И он стал отцом, и не один раз, а дважды. Шун и Лант. И у меня была дочь, которую ты не предвидел. Мы изменили положение вещей, Шут. Случилось так, как ты сказал. Пожалуйста, признай это. Потому что ты единственный, кто может знать — почему Служители забрали мою дочь. И где они держат её, и для чего она им нужна. — я взял смесь валерианы, банвута, коры ивы и немного тертого имбиря, чтобы отвар стал более сносным. Нашел ступку и пестик на разных полках и принес их на стол. Ароматы растертых трав смешались, я сморщился от резкого запаха и решил добавить побольше имбиря и немного сушеной цедры лимона.

Он заговорил низким голосом:

— Ты оставил меня здесь. Одного.

Спорить, что он остался здесь не один, было бы бесполезно.

— Мне пришлось. Ты слышал — что я нашел, когда добрался домой?

Он отвел взгляд:

— Немногое.

— Хорошо, — я постарался привести мысли в порядок. Иногда, чтобы получить информацию, нужно разобраться с тем, что уже знаешь. Однако я поймал себя на том, что не хотел вспоминать и снова переживать все это. Трус. То были страдания моих людей, а я хотел скрыться от своей вины в их несчастьях и стыда за себя? Я вздохнул и начал. Часть меня произносила слова, связывая факты. Другая часть отстранилась, постаравшись сосредоточиться на составлении травяного чая, который мог облегчить боль Шута. Пока длился мой рассказ, я успел снова вскипятить воду в чайнике, заварил травы, подождал, пока они настоятся, и налил в чашку. Посмотрел на янтарную жидкость с небольшим осадком и тонкой струйкой влил мед.

— Вот чай, который облегчит боль в твоей ноге. — Одновременно с приготовлением чая я закончил свой отчет.

Он ничего не ответил. Я размешивал ложкой чай, пристроив чашку на краю стола, чтобы он мог легко её найти. Его дрожащие пальцы пробежались в поиске, коснулись чашки и задержались.

— Это были они. Служители. — его голос дрожал. Слепые глаза, мерцавшие золотом, посмотрели на меня. — Они нашли тебя. А значит они найдут и меня.

Он затрясся и крепко обхватил себя руками. Мне больно было это видеть. «Холодная клетка, далекий огонь, который принесет тебе боль, но никогда не согреет. Люди, которые улыбнутся и завопят от радости, причинив тебе боль». Я едва мог дышать. Шут уронил руки на стол и уткнулся в них лицом. Ему было плохо, а я стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. Он был моей последней надеждой, но, возложи я на него слишком многое, он сломался бы.

Захлопали крылья. Мотли, дремавшая на стуле возле теплого очага, скользнула в воздухе, приземлилась на поверхность стола и пошла к Шуту.

— Шут, Шут! — хрипло прокаркала она. Наклонилась вперед и осторожно приподняла клювом прядь его волос. Она была так нежна, будто ухаживала за собственным оперением. Шут не пошевелился, слышалось лишь его тихое дыхание. Птица прошлась клювом по его голове и приподняла ещё прядь, а потом разразилась серией коротких беспокойных звуков.

— Я знаю. — Ответил он и вздохнул. Протянул пальцы, и Мотли подошла ближе. Покалеченным пальцем он погладил маленькую птичью голову. Она успокоила его. Птица сделала то, чего не смог я.

— Я смогу защитить тебя, — солгал я ему. Он знал, что это была ложь. Я не защитил ни своих людей в Ивовом Лесу, ни Ланта, ни Шун, ни даже свою драгоценную Пчелку. Мысль об этих неудачах прожгла меня насквозь.

И тогда меня охватил гнев. Окрашенная алым ярость полыхнула в груди.

Фитц?

Ничего, — солгал я Дьютифулу, запирая свой гнев внутри. Это моё, личное. Очень личное. Они причинили боль Шуту, возможно убили моего друга Прилкопа и украли мою дочь. И я ничего не мог сделать и ничего не могу предпринять, пока не узнаю больше. Но когда узнаю… — Я смогу защитить вас обоих, и мы убьем их всех, — пообещал я резко. Я произнес эту жесткую клятву только ему, склонился к нему и снизил голос до свистящего шепота. — Они будут истекать кровью и умирать, и мы заберем у них свое. — Я услышал, как он с дрожью вздохнул. Слезы, окрашенные золотым, а не желтым, проложили извилистые дорожки по его шрамам на лице.

— Мы убьем их всех? — повторил он тонким дрожащим голосом.

Я протянул руки через стол, стукнув костяшками по доскам, чтобы он поняла моё движение. Я взял его костлявую руку в свою. Мне потребовалось некоторое усилие, чтобы собрать всю свою смелость и остудить гнев холодным клинком решимости. Было ли это правильным? Использовал ли я его страхи, чтобы решить свои проблемы? Давал ли обещания, которые не смогу выполнить? Но что я мог поделать? Я делал это