Путешественник - Гэри Дженнингс

— Говорите, вы странники? Ищете постель и еду? Ну тогда входите. Не обращайте внимания на этого человека: он червь, а не муж. На словах, только на словах он изображает из себя большого господина. Входите, входите же.

В результате мы с Тофаа внесли внутрь свои вещи, а хозяйка привела нас в спальню. Внутри оштукатуренной коровьим навозом комнаты находилось четыре кровати, они представляли собой что-то вроде хиндор, которые я встречал в других местах, но были менее крепкие и удобные. Хиндорой называется койка, подвешенная на веревках к потолку, но эта разновидность кровати, паланг, выглядела наподобие узкой трубы из материи, что-то вроде мешка, разрезанного вдоль: его концы были привязаны к стене, а середина свободно провисала. В двух палангах было полным-полно голых коричневато-черных ребятишек, однако женщина вытряхнула их так же решительно, как перед этим устранила и своего супруга. Стало ясно, что мы будем спать в одной комнате с ней и ее мужем.

Мы вернулись в другую комнату (всего их в лачуге было две). Хозяйка выгнала ребятишек на улицу, а сама стала готовить нам еду. Когда она поставила перед каждым из нас деревянную дощечку, я узнал пищу, которая на ней лежала, или, скорее, я узнал похожий на слизь соус карри, которым она была пропитана, нечто подобное я давным-давно ел в горах Памира. «Карри» было единственным словом, которое я смог выучить за время того давнишнего путешествия в компании чоланцев. Однако, насколько я помнил, те, другие коричневато-черные мужчины, по крайней мере, проявляли больше мужества, чем мой теперешний хозяин. Правда, тогда среди них не было женщин.

Поскольку мы с хозяином не могли общаться, то просто оба присели на корточки и стали поглощать эту неаппетитную еду, время от времени дружески кивая друг другу. Должно быть, во время трапезы я выглядел таким же попираемым и истоптанным zerbino[235], как и он. Мы оба молча жевали, пока две женщины громогласно болтали, обмениваясь замечаниями — как Тофаа позже сообщила мне — о негодности всех мужчин.

— Недаром говорят, — заметила хозяйка дома, — что мужчина только тогда и является мужчиной, когда переполнен гневом, а не когда он подобострастен и обижен. Разве есть что-нибудь, достойное большего презрения, — она махнула дощечкой для еды в сторону своего супруга, — чем слабый мужчина, который пришел в ярость?

— Недаром говорят, — подхватила Тофаа, — что мужчину на самом деле можно так же легко удовлетворить, как накормить мышку.

— Сначала я была замужем за его братом, — сказала хозяйка. — А потом овдовела: товарищи-рыбаки принесли моего мужа домой мертвым — его раздавила на палубе, сказали они, только что выловленная рыба duyong, которая каталась по ней! Вообще-то я должна была вести себя как настоящая sati и броситься в погребальный костер умершего супруга. Но я тогда была еще совсем молодой, не имела детей, а потому деревенский sadhu убедил меня выйти замуж за брата моего мужа и родить детей, которые бы продолжили их род. Ах, я была тогда так молода!

— Недаром говорят, — заметила Тофаа с распутным смешком, — что женщина никогда не старится ниже пояса.

— Точно, так оно и есть! — подтвердила наша хозяйка, сладострастно захихикав. — И еще недаром говорят: как для огня никогда не бывает слишком много поленьев, точно так же и женщина никогда не насытится sthanu.

Какое-то время обе они похотливо хихикали. Затем Тофаа сказала, махнув своей дощечкой в сторону детей, которые толпились на пороге:

— Он, по крайней мере, плодовит.

— Как кролик, — пробормотала хозяйка. — Надо же бедняге хоть чем-то выделиться среди более достойных друзей.

Наконец я устал изображать покорность и, словно бессловесная скотина, молчать на пару со своим хозяином. Я попытался каким-нибудь образом пообщаться с ним. Я показал на свою все еще полную еды дощечку и притворился, что смакую ужин, наслаждаюсь этой жидкой дрянью, а затем спросил, что за мясо находится под подливой карри. Мужчина понял и ответил:

— Duyong. — Теперь я знал еще одно слово из языка чоланцев.

Я встал и вышел из лачуги, чтобы поглубже вдохнуть в себя вечерний воздух. Он был насыщен дымом и запахом рыбы, вонью гниющих отбросов и немытых людей, а еще пуканьем детей, но все-таки это немного помогло. Я отправился побродить по улицам Кудалора, улиц здесь было всего две, и их все еще можно было разглядеть в сумерках. Когда я вернулся домой, то обнаружил, что детишки спят на полу в первой комнате, посреди деревянных дощечек для еды, которыми мы пользовались, взрослые же спали в своих палангах полностью одетыми. С некоторыми трудностями, все-таки в первый раз, я залез в свою кровать и, обнаружив, что она гораздо удобней, чем показалось сначала, заснул. Я проснулся, когда еще было темно, от какой-то возни и понял, что хозяин забрался в паланг своей супруги и занимается с ней surata, а она что-то сердито бормочет и шипит ему. Тофаа тоже проснулась и все слышала. Позже она объяснила мне, что говорила жена:

— Ты всего лишь брат моего покойного супруга. И хотя прошло уже столько лет, ты не должен этого забывать. Так приказал sadhu: тебе запрещено наслаждаться, когда ты сеешь свое семя. Никакой страсти, ты слышишь? Не смей наслаждаться!

К тому времени я пришел к выводу, что наконец-то отыскал истинную родину амазонок и источник всех легенд о них. Одна из легенд гласила, что амазонки оставляют у себя только незначительную часть мужчин, дабы оплодотворяться при их помощи.

На следующий день наш хозяин любезно обошел всех соседей, пока не нашел одного, который собирался отправиться на запряженной быками телеге в соседнюю деревню, дальше в глубь побережья, и согласился взять нас с Тофаа с собой. Мы поблагодарили хозяев за гостеприимство, а я дал мужчине мелкую серебряную монету, в качестве платы за ночлег. Однако властная супруга тут же отобрала ее. Мы с Тофаа устроились сзади повозки, и нас здорово тряхнуло, когда она дернулась с места и покатила по низкому мутному болоту. Чтобы убить время, я спросил свою спутницу, что имела в виду женщина, когда назвала себя sati.

— Это наш старинный обычай, — пояснила Тофаа. — Sati означает «верная жена». Когда мужчина умирает, то его жена, если она настоящая sati, бросится в погребальный костер, на его тело, и тоже умрет.

— Понятно, — задумчиво произнес я. Возможно, я ошибся, посчитав индусских женщин властолюбивыми амазонками, в которых не осталось ничего женственного. — А что, здесь есть своя логика. Мне это, пожалуй, даже нравится: верная жена сопровождает своего дорогого возлюбленного супруга в загробный мир, желая остаться с ним навсегда.