Девять уроков - Кевин Милн

Над первой лункой высилась Эйфелева башня, пройти к которой можно было через Лувр и по узким улочкам Парижа. Фервей второй тянулся посередине Большого Каньона, тогда как на третьей игроки кружили между глыбами Стоунхенджа. Здесь были точные копии Ниагарского водопада, Эвереста, Пизанской башни, Красной площади, Великой Китайской стены и Парфенона. Особенно мне понравилась крохотная модель Венеции с водными автобусами и искусно выполненными гондолами.

На этом маленьком поле, где лунки измерялись не сотнями ярдов, а десятками футов, мне было куда проще соревноваться с отцом. После первых пяти лунок я отставал от него лишь на три удара, а к одиннадцатой и вовсе сократил разрыв до одного.

Двенадцатая лунка оказалась одной из самых проблематичных. Группки людей, расставленных по узкому фервею, не позволяли напрямую отправить мяч в чашу, которая располагалась у входа в Белый дом. Я уже замахнулся клюшкой, чтобы послать мяч в сторону Первой леди, которая кивала в такт приветственным взмахам руки, как вдруг в носу защекотало. Я отчаянно чихнул, испортив себе удар. Отскочив от ноги конгрессмена, мяч перелетел через заборчик и упал посреди Пенсильвания-авеню.

– Черт возьми! – выругался я. – Это снова отбросит меня мяча на два, на три назад.

Я думал, что отец посмеется над моей ошибкой, но тот неожиданно сказал:

– Огаста, возьми вторую попытку.

В первый момент мне показалось, что я ослышался. Я и не знал, что в его лексиконе есть такое понятие, как вторая попытка. А уж использовать ее на поле для гольфа, пусть и миниатюрном… Немыслимо!

– Вторая попытка? Ты серьезно?

– Ради бога, это же не матч профессионалов. Мы просто развлекаемся. Ты совершил ошибку, и тебе стоит попробовать еще раз. Без этого у тебя нет шансов на выигрыш.

– Ты и правда так думаешь?

Он кивнул в такт с Первой леди.

С его благословения я взял мяч и вновь установил его для удара. На этот раз он укатился именно туда, куда я и хотел, – к Мемориалу Линкольна. Эту лунку я завершил тремя ударами, сравняв тем самым счет с отцом.

После того как мы записали результаты, Лондон бросил взгляд на крохотную копию Биг-Бена. До десяти оставалось всего пять минут.

– На сегодня все, – заметил он. – Думаю, наш урок закончен.

– Закончен? Но у меня же был шанс выиграть! Вдобавок, я до сих пор не знаю, что мне сказать Эрин по возвращении домой.

Лондон вопросительно вскинул брови. Весь его вид говорил: «Откуда такая невнимательность?»

Я мысленно перебрал в памяти каждую лунку, стараясь понять, что именно должно было подсказать мне выход из затруднительной ситуации. Все напрасно.

Отец раздраженно фыркнул.

– Огаста, все проще простого! Нужно дать Эрин вторую попытку. Наверняка она ждет такой возможности.

– Ты хочешь, чтобы я позволил ей переиграть?

Он кивнул головой.

– Что такое вторая попытка? Это возможность исправить ситуацию без заслуженного наказания. Это акт милосердия со стороны партнера. В жизни вторая попытка может выглядеть по-разному, но так или иначе все сводится к одной простой вещи – прощению.

Я присел рядом с рекой Потомак и окунул пальцы в холодную воду.

– Просто простить ее?

– Именно, – кивнул он. – Поскорее оставь все в прошлом и переходи к следующему броску. В этом случае Эрин тоже может смилостивиться и дать тебе вторую попытку – простить за то, что ты бросил ее одну на проклятой детской вечеринке.

– Даже не знаю, – вздохнул я. – Точнее, я понимаю, что должен дать Эрин возможность исправиться, но не знаю, получится ли у меня. Обычно это я совершаю какую-нибудь глупость…

– А она обычно дает тебе второй шанс?

Я кивнул.

Мы решили, что игра наша закончена, и немедленно ушли с поля. Отец повез меня к себе домой, чтобы я мог забрать машину. «Интересно, – подумалось мне, – а сам он никогда не мечтал о второй попытке?» Не успел я задать этот вопрос, как Лондон прервал молчание.

– Нет ничего проще, чем рассуждать о необходимости второй попытки, – заметил он, – а вот давать ее куда труднее. Ты и сам видишь, что я… я не тот, кем был раньше. Ты по праву злился на меня все эти годы. Я вел себя не так, как следовало бы настоящему отцу. Но я меняюсь… хоть и не очень быстро. Как думаешь, сможешь ты когда-нибудь…

Мне не следовало смеяться, но я ничего не мог с собой поделать.

– Смогу ли я простить тебя?

Лондон упорно смотрел на дорогу.

– Одной такой попытки я жду еще с тех пор, как ты был в старших классах.

– Ты это про гольф? – фыркнул я. – Ха! Я всегда знал, что ты стыдишься моей плохой игры, но даже не представлял, каким позором я для тебя являюсь, пока ты не выгнал меня из команды. Простить? Ну нет!

– Огаста, – было видно, что Лондон тщательно подбирает слова, – вся суть вторых попыток состоит в том, что они нужны обеим сторонам. Я уже говорил, что у меня были веские причины убрать тебя из команды. Я непременно расскажу о них… в свое время. Но что толку цепляться за былую враждебность? Тем самым ты делаешь больно только себе.

Минут пять мы ехали в полном молчании. Грязный снег летел из-под колес машины. Наблюдая за его брызгами, я думал о том, смогу ли когда-нибудь простить отца за то, что он отшвырнул меня, как сломанный колышек, в тот самый момент, когда я особенно нуждался в его одобрении. Пока что это казалось мне невозможным. По примеру своей матери я начал методично перечислять причины, позволяющие или не позволяющие простить Лондона. У меня нашлось немало поводов не прощать и только один, говорящий в его пользу. Ты должен простить его, подумал я, потому что он – твой отец. Верно, но каким отцом он для меня был? И с какой стати мне прислушиваться к его доводам, если сам он наказывал меня за малейший проступок?

Мы как раз проезжали поворот, на котором я несколько месяцев назад едва не сбил одержимого жаждой лося.

– Я прочел твои записки о смерти мамы, – промолвил я наконец.

– Я знаю.

– Так с какой стати ты толкуешь мне о прощении?

Слегка притормозив у очередного поворота, Лондон бросил на меня удивленный взгляд.

– В смысле?

– Да ты же образец застарелой враждебности!

Еще один удивленный взгляд.

– С какой стати ты так говоришь?

– Потому что это правда!

Лондон в ответ промолчал. Ему и не требовалось говорить – лицо и так все сказало за него. Очевидно, что мои слова глубоко задели его.

– Вот видишь, ты даже не берешься отрицать это! – продолжил я. – Ты таскаешь за собой такой эмоциональный багаж, который не под силу доброму десятку человек!

– Это не так.

– Правда? – Голос мой сочился сарказмом. – Тогда с какой стати ты развесил по всему дому сотни фотографий мамы? Она умерла двадцать лет назад, но ты, должно быть, до сих пор винишь в этом Бога.