Возвращение Каина (Сердцевина) - Сергей Алексеев

— Пойдем, я тебе покажу ванную.

Он измял, изломал сигарету в пепельнице и, качнувшись, встал. В ванной умылся холодной водой, посмотрелся в зеркало, изобразил рожу садиста-убийцы, но сам себе показался не смешным, а страшным. Аннушка отвела его в залу, уложила на диван и сказала:

— Спи, милый, и ни о чем не думай. А мы с мамой посекретничаем.

И он как-то облегченно и сразу уснул.

Проснувшись же утром, он мгновенно все вспомнил и увидел возле своего плеча спящую Аннушку. И не испытал ни бешеных приливов страсти, ни жгущей жажды близости; стало просто хорошо от сознания собственной силы воли и самообладания, что она может вот так доверчиво и спокойно спать рядом, прикасаясь к нему обнаженным телом. За окном светило солнце, и непорочное утро будто святой водой освящало, окропляло каждый уголок этого порочного дома.

Беготня по Москве началась еще в тещиной квартире — они проспали и теперь опаздывали повсюду. Скупщица золота нервничала, и монеты в ее руках, настоящие, сверхточной царской чеканки, единственные в мире, способные стоять на ребре при его мизерной толщине, не стояли и валились. Кириллу самому пришлось их выставлять — так проверялась подлинность монет. После шумного, визгливого ее неудовольствия она взялась пересчитывать деньги, но и деревянные рубли не слушались ее рук, смешивались, спутывались, рассыпались. Тут же, в магазине, она наконец обменяла мелкие купюры на крупные, и Кирилл, распихав их по многочисленным карманам камуфляжа, взял Аннушку за руку и вывел на улицу.

— Представляешь, мы — миллионеры! — сказал он. — Не дурное ощущение? Что бы такое сотворить помимо свадебных расходов?

— Знаю что. За мной! — скомандовала Аннушка. Они носились по магазинам, попадая то в перерыв, то под санитарный час или вовсе подныривая под руки служащих, неизвестно по каким причинам закрывающих входные двери. Они долго не могли отыскать то, что хотела Аннушка, и обнаружили это лишь на Арбате, прошаркивая его ногами в ожидании очередного перерыва. Инвалидная ручная коляска была совсем новенькая, с запаянным в целлофан сиденьем и стоила не очень дорого — всего двести пятьдесят тысяч.

— Берем! — крикнула Аннушка и, чтобы не перехватили, плюхнулась в коляску.

— Берите, берите, — сказала пожилая женщина и вдруг заплакала. — Может, вам послужит… Моему сыночку вот не послужила, и поездить не успел…

У Кирилла отчего-то затряслись руки, когда он стал отсчитывать деньги: за коляской стояла чья-то смерть…

— Нам она бесплатно досталась, — продолжала женщина. — Как гуманитарная помощь… Но я вынуждена продавать. И уступлю за двести.

Ее, похоже, смущал камуфляж Кирилла: она не сводила глаз — жалость и любовь светились сквозь слезы. Хотя было видно, что он молод, с руками и ногами, а пороха и не нюхал…

Удачная покупка на Арбате омрачилась чужим горем, но ненадолго: человеческая теснота и суета словно стерли эту тяжелую пыль с коляски, растащили ее по городу, и скоро Аннушка, не страдая комплексами, села в уютное кресло.

— В метро!

И он покатил ее сквозь сутолоку улиц, переходов, и с одержимыми прохожими творилось невероятное — они расступались, давали дорогу, извинялись, если ненароком толкали коляску или совали ноги под колеса. Мнимая инвалидность делала Аннушку еще прекраснее, и это было так заметно, так ярко поражало глаз и воображение, что даже прозревал вечно слепой московский прохожий. Им так понравилась игра, что и в метро они решили въехать на коляске и хоть раз в жизни прокатиться бесплатно. Только на сей раз в кресло уселся Кирилл и, чтобы не смущаться, не стыдиться этой мальчишеской забавы, изобразил на лице маску свирепого выродка с тяжелой челюстью, низким лбом и раздутым носом.

— Только не расколись, — шептала ему Аннушка. — Засмеешься — убью!

И они въехали в вестибюль метро и прокатились по служебному входу бесплатно, однако с ужасом приближались к эскалатору — как спускаться? Аннушке не удержать коляску на ступенях! Но тут подвернулся мужчина, ловко схватил за подлокотники и удерживал коляску, пока не спустились на станцию.

— Спасибо, — грубо прохрипел Кирилл, входя в роль.

Им помогали въезжать и выезжать из вагона, потом подниматься по эскалатору, спускать коляску по ступеням на привокзальной площади. И уже давно было пора остановить эту игру, но как теперь встать и идти ногами, когда так много народа видело «инвалида» в камуфляже, а на каждом шагу возле коляски оказывались желающие помочь хрупкой женщине, везущей раненого мужа. А если еще и в электричку въехать, так до дома не встанешь!

— Что делать? — спрашивала шепотом Аннушка. — Я уже устала! Ты же тяжелый!

— Мы забыли, что слишком приметные! — шептал он, помогая руками крутить колеса. — Я встану и пойду! И наплевать! Пусть думают!

— Ты что? Стыдно! Люди видят!

Игра превращалась в муку, а до перрона оставалось сто метров!

— Давай постоим, — предложил он. — Перестанут обращать внимание — я тихо встану.

Они остановились и сразу поняли, что зря: если раньше люди провожали взглядами, то теперь ожидающие поездов попросту останавливались и таращились. Молодой офицер-инвалид и красавица жена! Это ли не примета времени и его трагедия?!

— Стоять нельзя! — Аннушка покатила его дальше, но не на перрон, где все видно, как на эстраде, а в толчею, к коммерческим палаткам.

В толчее Кирилл неожиданно вскочил и пошел ногами, И никто на «выздоровление» не обратил внимания…

Всю обратную дорогу было не смешно.

А им хотелось веселья и радости, и потому так быстро забывались досадные случаи, неудачи и даже игры с огнем. Коляску до утра они спрятали у Аристарха Павловича, который тоже жаждал веселья и от радости перецеловал молодых, а от потрясения их прозорливой добротой долго им пел дифирамбы.

Утром же, после пробежки по звенящему птичьему лесу, после купания с жеребчиком, они торжественно вкатили коляску в комнату бабушки Полины. Она посмотрела на это никелированное чудо, на свою давнюю, но несбыточную мечту и строго спросила:

— Я вам на что деньги давала? А вы на что тратите?

— Мы продали монеты с большой выгодой, — деловито и по-мужски объяснил Кирилл. — В два раза дороже. И все сосчитали. На свадьбу восемьсот тысяч — за глаза!

— Такого подарка принять не могу! — заявила непокорная бабушка Полина. — Подите и продайте.

Она строжилась, а ей было несказанно приятно, что о ней, старухе, судя по возрасту, должной выживать из ума, заботились и стремились сделать хорошо. И привезли ей из Москвы не пустячный подарок, не старушечий платочек и даже не серебряное колечко. На улице она стала бывать, как только объявился старший Ерашов, но один-два раза в месяц, а то и в лето. Да и того бы хватило, если бы в короткие прогулки она не сидела в кресле у двери дома, но смогла бы посмотреть парк, прокатившись по аллеям, подремать в беседке у купальни или просто посидеть у самого озера и подышать воздухом, несомым из далекого соснового бора. И теперь все это возможно! Взглянуть бы еще разок на все заповедные и памятные места вокруг усадьбы, на все те деревья и уголки парка, с которыми она давно простилась, лежа в голодных полуобмороках многолетнего заточения.

— За то, что думали обо мне, — благодарю вас, — не сдавалась бабушка Полина. — Но мне жить и так приятно, и так столько радостного перед смертью повидала. Коляска мне и ни к чему!

Положение спас Аристарх Павлович. Он хорошо знал нрав бабушки Полины еще с тех пор, когда Безручкин морил ее голодом, а она, желая умереть, отказывалась принимать пищу от соседей.

— Хорошо, не ешь, — говорили ей тогда. — Но выпей ложку куриного бульона. Одну-то ложку!

И она соглашалась сначала на одну, потом на другую, третью, пятую ложку, и так снова втягивалась в жизнь.

— Ладно, продадим карету! — пробасил Аристарх Павлович. — Но уж разок-то прокатись! Ведь не каталась сроду! Уважь внучат-то, поди-ка, из Москвы везли!

— Ну, так и быть, — согласилась она. — Коли из Москвы везли, мучились…

— А я тебя промчу! — радовался Аристарх Павлович. — Или жеребчика запрячь?

— Жеребчика, — проворчала она. — Вам позволю только вынести меня и посадить. А Аннушка пусть повезет.

И мало-помалу с того дня «карета» бабушки Полины, бывало, не закатывалась до позднего вечера. Ей все больше хотелось успеть увидеть на этом свете: ласточек в вечернем небе, предгрозовой ветер над сосновым бором на том берегу озера, восход солнца и закат, Колокольный дуб, последний оставшийся в Дендрарии кипарис, молодые ливанские кедры, какую-то безвестную черемуху за купальней, от которой уж и пень иструхлявел. У нее оказалось вокруг столько интересов, что она напрочь забывала, кто ее везет и все время стоит за спиной. Она уже не хотела просто сидеть и дышать воздухом; она требовала все время передвигать ее, словно пыталась наверстать упущенное движение за долгие годы статичной жизни.