Воронцов. Перезагрузка. Книга 9 - Ник Тарасов

— Захар! — позвал я, выходя из мастерской.

Тот подошёл, с любопытством разглядывая коляску:

— Ещё одну сделали?

— Для княгини Шуйской, — пояснил я. — Поможешь загрузить?

Мы привязали коляску к седлу одной из лошадей так, чтобы она не повредилась по дороге, и отправились домой.

Дома я сразу позвал Дуняшу:

— Дуняша, — сказал я, — беги к княгине Шуйской. Передай, что коляска готова. Пусть приезжает смотреть.

— Слушаюсь, Егор Андреевич! — она схватила платок, накинула его на плечи и выбежала за ворота.

Я велел Захару загнать коляску во двор, поставить под навесом, чтобы не пылилась. Сам прошёл в дом, где Машка уже накрывала на стол к обеду.

— Ну что, всё хорошо? — спросила она.

— Всё отлично, — ответил я, обнимая её. — Коляску сделали, сейчас княгиня приедет смотреть.

Не прошло и часа, как во дворе послышался стук копыт и скрип колёс. Я выглянул в окно — у ворот остановилась карета с гербом Шуйских. Из неё вышла сама княгиня Елизавета Петровна.

Я вышел на крыльцо, поклонился:

— Добрый день, Елизавета Петровна. Рад видеть вас.

— Добрый день, Егор Андреевич! — она улыбнулась, протягивая мне руку для поцелуя. — Дуняша сказала, коляска готова? Не терпится посмотреть!

— Конечно, прошу, — я проводил её во двор, где под навесом стояла коляска.

Княгиня замерла, увидев её. Потом медленно подошла, начала осматривать. Провела рукой по кожаным стенкам, проверила крепость каркаса, покачала люльку на подвеске.

— Великолепно! — наконец воскликнула она. — Просто великолепно! Точно такая же, как ваша!

— Почти такая же, — уточнил я. — Колёса чуть меньше и кожа другого оттенка. Но по конструкции — идентична.

— Ерунда! — отмахнулась она. — Главное — идея, исполнение! Вот эта подвеска на ремнях, — она снова покачала коляску, — это же гениально! Ребёночка укачивать будет, как в люльке!

Она попробовала катить коляску по двору. Та шла плавно, бесшумно, колёса легко крутились на деревянных досках.

— Чудо! — княгиня всплеснула руками. — Настоящее чудо! Племянница моя будет в восторге!

Я улыбнулся. Приятно было видеть, что работа мастеров ценится.

Княгиня позвала своего слугу — грузного мужчину в ливрее:

— Иван, погрузи коляску в карету. Аккуратно, чтобы не поцарапать!

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — поклонился тот и принялся за работу.

Пока слуга возился с коляской, княгиня повернулась ко мне:

— Егор Андреевич, я в неоплатном долгу перед вами. Вы сделали такой прекрасный подарок для моей племянницы!

— Да что вы, Елизавета Петровна, — смутился я. — Это была работа мастеров. Я только идею подал.

— Скромничаете, — улыбнулась она. — Но я знаю цену вашим идеям. Вы делаете для Тулы и для России невероятные вещи!

Я не знал, что ответить. К счастью, слуга закончил погрузку коляски, и княгиня направилась к карете.

— Ещё раз спасибо, Егор Андреевич! — она помахала мне рукой. — Заходите к нам в гости, с Машенькой. Будем рады!

— Обязательно зайдём, — пообещал я.

Карета тронулась, выехала за ворота и скрылась за поворотом. Я остался стоять во дворе, глядя ей вслед.

Неделя пролетела в привычной суматохе. Я разрывался между заводом, клиникой и домом, стараясь успеть везде. Ружья с пьезоэлементами шли в производство, механическая часть лампы обретала форму в руках мастеров, Ричард обустраивал свой новый дом рядом с лечебницей.

В тот день я был у Давыдова, обсуждали очередную партию стволов. Генерал разложил перед собой бумаги, водил пальцем по строчкам:

— Значит так, Егор Андреевич. К концу месяца нужно сдать сто двадцать ружей. Это жёсткий срок, но выполнимый. Григорий уверяет, что справятся.

Я кивал, слушая вполуха. Всё правильно, всё по плану. Но мысли были далеко. Машка на последних днях беременности, ходить ей тяжело, живот огромный. Каждое утро я уезжал с тревогой — а вдруг начнётся, а меня не будет рядом?

— Егор Андреевич! — окликнул меня Давыдов. — Вы меня слушаете?

— Прошу прощения, Пётр Семёнович, — встряхнул головой я. — Задумался. Что вы говорили?

Он усмехнулся:

— Понимаю. Жена на сносях — тут не до ружей думать. У самого трое, знаю ваше состояние. Ладно, не буду вас задерживать. Идите домой, к Марии Фоминичне.

Я благодарно кивнул, поднялся:

— Спасибо за понимание. Если что — Григорий всё знает, справится без меня.

— Справится, — согласился Давыдов. — Идите уже.

Я вышел из его кабинета, нашёл Захара во дворе завода:

— Домой, быстро, — что-то толкало меня домой, прям невмоготу было.

Пока ехали, думал что вот и май. Я вдруг осознал — какое сегодня число? Девятое. Девятое мая.

День Победы.

В моём времени это был великий праздник. Парады, ветераны с орденами на груди, «Бессмертный полк», георгиевские ленточки. Мой дед воевал. Брал Берлин. Я помню, как маленьким сидел у него на коленях, а он рассказывал о войне. О товарищах, о боях, о том, как они штурмовали Рейхстаг.

«Егорка, — говорил дед, тяжело вздыхая, — война — это страшно. Это не кино, не книжки. Это кровь, грязь, смерть. Но мы должны были победить. Иначе нас бы всех не было».

— Егор Андреевич, что-то случилось? — осторожно спросил Захар, заметив моё мрачное выражение лица.

— Нет, — покачал головой я. — Просто вспомнил кое-что. Из прошлого.

Подъезжая к дому, я увидел необычное оживление. Во дворе суетились слуги, у крыльца стояла карета — не наша. Что случилось?

Сердце ёкнуло. Машка!

Я бросился к дому, перепрыгивая через ступени. Ворвался в прихожую — там столпились бабушка, мать, няня Агафья. Все с тревожными лицами.

— Что⁈ — выдохнул я.

— Схватки, Егорушка! — всплеснула руками няня. — Начались…

Бабушка, более спокойная, добавила:

— Ричард уже здесь. И Петра Ивановича вызвали, он как раз подъехал.

Как по команде, в холл вышел Ричард. Лицо сосредоточенное, деловое:

— Егор Андреевич, хорошо, что вы пришли. Идите к Марии Фоминичне, успокойте её. Она волнуется.

Я взлетел по лестнице. В спальне на кровати полусидела Машка, бледная, со