Серебряные яйцеглавы - Фриц Лейбер

В дверях стоял высокий худой человек, в лице которого было столько же жизни, сколько в цвете его пепельно-серого костюма. Глубоко посаженные глаза, длинное узкое лицо, сутулые плечи и впалая грудь придавали ему сходство с бледной коброй, только что вылезшей из корзинки заклинателя.

— Что вам угодно, сэр? — резко спросил Каллингем.

Флэксмен добавил усталым голосом, не открывая глаз:

— Если вы продаете электричество, то нам оно не нужно.

Серый человек вяло улыбнулся. Это сделало его еще больше похожим на кобру. Вкрадчиво, хотя и с легким шипением, он признался:

— Нет. Я просто поглядеть. Решил, что раз дом открыт и пуст, та он, должно быть, из тех полностью выпотрошенных домов, которые продаются.

— Вы не видели — там, снаружи, электрики работают? — поинтересовался Каллингем.

— Нет там никаких работающих электриков, — возразил непрошенный гость. — Вот что, джентльмены, я сейчас удаляюсь. В течение двух дней пришлю вам свое предложение.

— Здесь ничего не продается, — проинформировал его Флэксмен.

Серый человек улыбнулся:

— И все же мое предложение будет послано. Я очень настойчив, и, боюсь, вам придется столкнуться с моим упрямством.

— Да кто вы такой, в конце концов? — побагровел Флэксмен.

Серый человек улыбнулся в третий раз и, мягко закрывая за собой дверь, прошипел:

— Друзья иногда зовут меня, возможно, за настойчивость, Гарроте.

— Странно, — вновь заметил Каллингем, когда дверь закрылась. — Этот человек мне кого-то напоминает, но кого? Лицо сицилийского Христа… Удивительно.

— А что такое гарроте? — спросил Флэксмен.

— Тесный стальной воротник, — холодно ответил Каллингем, — с винтом, чтобы ломать шею. Изобретение старых весельчаков испанцев. Хотя гарроте может быть также истолковано и просто как петля. — Сказав последнее слово, он удивленно поднял брови.

Два компаньона переглянулись.

25

Песня Роберта Шумана «Я не буду горевать» передает чувство ужасного, величественного одиночества со всей немецкой образностью потерянной любви, где есть и блестящее великолепие, и свернувшиеся кольцами змеи, поедающие замерзшие сердца в вечной ночи. Но впечатление еще более усиливается, когда ее исполняет со странно гармоничным диссонансом хор из двадцати семи заключенных в контейнеры мозгов.

Едва умолкло последнее «нихт», Гаспар де ля Нюи тихо зааплодировал. Волосы его были теперь коротко подстрижены, а синяки на лице приняли лилово-зеленоватый оттенок. Он достал из кармана пачку сигарет и закурил. Тем временем няня Бишоп металась по Инкубатору, с удивительной быстротой отключая динамики. Однако она делала это все же недостаточно быстро, ибо песню уже сменили свист, вопли и визг закапсулированных мозгов.

Когда она вернулась, поправляя ей одной видимые недостатки в прическе, Гаспар сказал:

— Они ведут себя, как в общежитии.

— Выбросьте эту сигарету, здесь нельзя курить. Да, вы правы насчет этой братии. Безумства, прихоти — последняя страница Византии, и разговаривать можно только при помощи цветомузыкальных установок. Ссоры, вражда — иногда двое отказываются подключаться друг к другу, — и это длится неделями. Критика, жалобы и ревность — я разговариваю с Полпинты чаще, чем с остальными, значит, он учительский любимчик, я забываю подключить глаза-уши Зеленому, я не могу поставить глаз Большого точно туда, куда он хочет, — и так без конца. Или я опоздала на две минуты восемнадцать секунд с аудиовизуальной ванной для Царапины, которая представляет собой поток звука и цвета, что предположительно тонизирует их чувственные области, только мы, слава Богу, не можем ни видеть, ни слышать этого. Полпинты говорит, что это как Ниагара Солнц.

А настроения, Боже святый! То один из них целый месяц не говорит ни слова, и мне приходится уговаривать и уговаривать или делать вид, что не замечаю, а это гораздо труднее, но, в конце концов, срабатывает лучше. А это их всеобщее дурацкое обезьянничание! Стоит только одному придумать какую-нибудь глупость, и через минуту все начинают ему подражать. Мисс Джексон — она увлекается историей — называет их тридцатью тиранами, сравнивая с теми парнями, что когда-то правили Афинами. Это то же самое, что смотреть за семьёй монгольских гениев. Бесконечная работа. Иногда мне кажется, что я никогда больше ничем не занималась, кроме как сменой футляров.

— Действительно, словно возня с пеленками, — съехидничал Гаспар.

— Ты думаешь, это смешно, — грустно сказала няня Бишоп, — но, когда в Инкубаторе начинается великая грызня, эти футляры по-настоящему воняют. Доктор Кранц говорит, что у меня больное воображение, но я ощущаю то, что ощущаю. Работая здесь, становишься слишком чувствительной. Да и интуиция развивается тоже будь здоров, хотя, может, это всего лишь чувство беспокойства. Вот и сейчас я волнуюсь за тех троих, которые находятся в Рокет Хауз.

— Флэксмен и Каллингем кажутся довольно ответственными типами, несмотря на то что они — сумасшедшие издатели. И потом, с ними Зейн Горт. На него можно полностью положиться.

— Это ты так говоришь. Большинство роботов изображены в книгах дремучими болванами. Отправляются на охоту за големами или чем-то подобным именно в тот момент, когда очень нужны, а через десять дней убедительно объясняют причину своего отсутствия. Роботессы, на мой взгляд, надежнее. Впрочем, Зейн, возможно, и не такой. Я просто нервничаю.

— Ты боишься, что яйцеглавы расстроятся или испугаются, оказавшись вдали от Инкубатора?

— Вовсе нет. Скорее потому, что они доведут кого-нибудь до белого каления, и тот запросто трахнет их об пол. Когда общаешься с ними постоянно, то желание поднять и расшибить яйца обо что-нибудь появляется раз десять на день. У нас не хватает персонала, кроме меня только три няни да мисс Джексон с доктором Кранцем приходят дважды в неделю. Правда, есть еще Поп Зенгвелл, но, как ты видел, он недостаточно крепко стоит на ногах.

— Что ж, я верю. Нервы у тебя действительно расшатаны, — сухо заметил Гаспар. — Имел возможность убедиться в этом.

— Я и в самом деле подорвала твою веру в себя? — ухмыльнулась девушка. — Пожалуй, чтобы разрушить твою мужскую самоуверенность и испортить сон, мне не пришлось прилагать больших усилий.

— Прошлой ночью это случилось и без вас, дорогая няня Бишоп, — возразил Гаспар, пожав плечами. — Мне нечего было почитать на ночь, а без словодури я сплю мало и рано просыпаюсь. Но то, что вы говорили прошлым вечером о сексе… — Он оглянулся на молчаливые серебряные яйца и спросил глуше: — Скажите, они слышат, о чем мы беседуем?