Белая западинка. Судьба степного орла - Гавриил Колесников

Шлюз наполнен. Мы поднялись метров на десять. Впереди медленно опускается в воду стена камеры. Капитан командует: .

— Отдать швартовы!

Теплоход осторожно и бесшумно выходит на водный простор. Ещё некоторое время за нами летят чайки из «ночной смены». Но мы набираем скорость, все удаляемся от света, и птицы, напуганные ночной темнотой, улетают обратно к шлюзу.

Молодой месяц спрятался за тёмными тучами. Сквозь черноту ночи ничего не видно окрест. Становится совсем прохладно и сыро. Поёживаясь от холода, мы торопимся в тёплые каюты.

ОТЧАЯННАЯ СЕМЕЙКА

На обратном пути мы познакомились со штурманом теплохода Семёном Дмитриевичем Шостко — белорусом по рождению и волгарем по призванию и смыслу жизни. Он прекрасно знал Волгу и Дон и умел интересно говорить о них. В свободное время поднимался с нами на верхнюю палубу и с увлечением рассказывал. А мы смотрели во все глаза…

Путешествие наше подходило к концу, и мы с грустью думали о том, что вот ещё несколько поворотов, и появится большой шумный город, где нас ждёт душный автобус и длинная дорога по знойной и пыльной степи…

Уже чувствовалась близость моря. Все чаще стали появляться морские чайки: крупные, голенастые. Они ютились на песчаных отмелях, взлетали тяжело и лениво. Вот одна как‑то нехотя спикировала на волну, выхватила крупную рыбу, покрутилась с ней в воздухе и… упустила в воду.

— Вот дурочка! —посочувствовал чайке Вася.

— Не по зубам. В горло не пролазит, — по–своему объяснил чайкину неудачу Николай.

По глинистому бугру разбежался молоденький лесок. Золотистой змейкой вьётся тропинка. Хвост её полощется в Дону, а голова пропадает где‑то в зелени молодой рощи.

Наташа не сводит глаз с этой золотой тропинки. И когда она пропадает за поворотом, с огорчением говорит:

— Пропала… Золотая тропинка в лесу…

— Ой! Да ты прямо стихами заговорила, — с уважительным удивлением поднимает голову Николай.

— Вон на тот островок посмотрите, — говорит Семён Дмитриевич. По рукам пошёл его большой полевой бинокль.

На песчаную отмель, в плотную стаю отдыхающих чаек, спустилась высокая серая цапля.

— Как Мария Петровна среди своих первоклашек, — сейчас же определил Николай.

Мы шли мимо обрывистого берега реки. Он весь покрыт сотами гнёзд ласточек–береговушек. Продолговатые щели покрупнее — гнёзда щуров.

Ни людей, ни селений окрест, а присутствие человека чувствуется повсюду. В пустынных обрывах бульдозерами нарезаны пологие спуски: скотину напоить, с бочкой подъехать, машину вымыть.

А берега вместе с деревьями рушатся и рушатся.

— Быетролеты на крыльях злой волной режут землю, и нет от неё никакого спасенья, —объясняет Семён Дмитриевич.

— Камыш! Заросли камыша спасают, — живо говорит Пал Палыч. — Вы смотрите, где нет камьгша, там крутые глинистые выбоины. А у камышовых зарослей волна захлёбывается. Глохнет. — Пал Палыч подбирает слово поточнее: —Чахнет. Гаснет. До берега не доходит, Дон здесь без конца петляет. За очередным поворотом — целая флотилия рыбацких лодок.

Николай острит:

— Столько и рыбы нет в Дону, сколько рыбаков.

Над водой носятся серенькие стайки береговушек — то исчезнут на сероватом фоне воды, то вдруг сверкнут в каком‑то повороте белым брюшком — яркий, мгновенный блик на солнце.

В голубом небе парит крупный, как подорлик, коршун. Неожиданно он спикировал на воду, выхватил рыбёшку, присел на берег и… нет её, проглотил.

— Коршун рыбу ловит? — удивился Вася.

— Да, не брезгует, — сказал Семён Дмитриевич, неотрывно глядя куда‑то вперёд.

А впереди из камышовых зарослей, окаймлявших берег, решительно выплыла небольшая серая утица с молодым выводком. Зачем-то понадобилось ей перебраться на другой берег Дона. Утка плыла прямо наперерез теплоходу. За ней смешно торопились шестеро утят.

Наташа не выдержала и закричала:

— Да поверни же ты обратно, дурная! Подожди немного! За кормой и переплывёшь!

В прозрачной воде уже видно было, как отчаянно работала утка лапками, как из последних силёнок тянулось за ней её потомство.

Вася с надеждой глянул на Семена Дмитриевича:

— Можно ведь остановить теплоход? А?

Сколько тревоги и огорчения было в его словах! А фарватер узкий, не повернёшься.

— Поздно. По инерции как раз врежемся. Можно ещё обойти правым бортам, —негромко сказал Семён Дмитриевич…

Штурвальный словно разгадал мысли штурмана. Теплоход плавно повернул влево, прижался к самому бакену, обходя с тыла перепуганный утиный выводок.

Волна из‑под правого борта резко подбросила отчаянную семейку. Но смертельная опасность миновала. Утка с утятами проворно скрылась в камышах противоположного берега. Мы дружно зааплодировали. Над Доном пронёсся троекратный клич:

— Мо–ло–дцы! Мо–ло–дцы! Мо–ло–дцы!!

И неизвестно, кому мы кричали: то ли утке с её семейством, то ли команде, спасшей им жизнь.

Мимо нас по левому берегу плыл густой тёмный лесок. А у самой воды стоял одинокий тополёк. Светло–зелёный, тонкий, длинный, весь в листьях от самой земли. Долговязый подросток в толпе взрослых!

Семён Дмитриевич снял форменную фуражку и отёр пот со лба большим белым платком.

ПУТЕШЕСТВИЕ К ОЗЕРУ СОЛЕНОМУ

Когда в классе стало известно, что Пал Палыч в воскресенье собирается на озеро Солёное за солеросами, мы стали набиваться ему в попутчики.

— Далеко, ребята, — говорил Пал Палыч. — Километров двадцать степью шагать. Устанете.

— Не устанем, Пал Палыч!

Учитель пристрастил многих из нас к дальним степным походам. И не было для нас большей радости, чем отправиться с ним на поиски каких‑нибудь диковин для школьного музея. Туристами были мы закалёнными. Двадцать вёрст для нас — все равно что нет ничего. Да и самому Пал Палычу хотелось, чтобы мы почаще бывали с ним в степи. Для своего предмета он считал такие путешествия даже ещё более важными, чем классные занятия, и сейчас не возражал против нашей компании. Но на всякий случай все же попугал слегка:

— Обратно ведь столько же. Сорок километров! Без пяток останетесь.

— Не останемся!..

— Всего сорок километров? —презрительно скривил губы Коля. — Подумаешь!

— Ну, ладно. Кто храбрый — завтра чуть свет собираться у моего порога. На ногах — кеды, в мешке краюха хлеба, кусок сала и бутылка воды.

Небольшим отрядом под руководством Пал Палыча мы и отправились к озеру Солёному. Путь долгий, а шли мы, не замечая ни времени, ни расстояния.

Был наш Пал Палыч долговязым и сухощавым. Лицо у него, как у многих рыжеватых людей, на солнце не темнело, а становилось медно–красным. Солнца он не боялся, шляпу чаще всего носил в руках, поблёскивая отполированной лысиной. Неутомимый ходок, он и нас приучил вышагивать по степи, не обращая внимания ни на зной, ни на стужу.

Некоторые боятся или брезгливо сторонятся всяких степных гадов. А Пал Палыч не то чтобы любил их, нет — он любовался ими, их невидимой другим красотой и нам сумел привить это чувство бесстрашной и доброжелательной любознательности ко всему живому.

Нам удавалось подсмотреть в степи много такого, что никогда в жизни не увидишь и не узнаешь, сидя дома у телевизора или за книгой.

Во время путешествия к озеру Солёному Пал Палыч был верен своему обычаю. Он ловил разную степную живность с неизменным своим присловьем:

— Не бойся, мы только посмотрим на тебя поближе.

С загоревшимися глазами мы обступали Пал Палыча, а он поворачивал на спину нарядную зеленую ящерицу, и она замирала у него на тёплой ладони.

Вдоволь налюбовавшись маленькой степной красавицей, Пал Палыч у самой земли поворачивал ладонь, и ящерица благополучно исчезала в зеленой траве.

Так же смирно сидел у него на ладони лягушонок, выпучив большие глаза и подрагивая влажной белой грудкой.

— Живи! —говорил наш учитель и отпускал лягушонка в мочажину на дне мокрой балочки.

Уютно пригревался на руке Пал Палыча, обмотавшись вокруг неё браслетом, небольшой ужонок и уползать с насиженного места никуда не собирался. Все живое в степи относилось к нашему учителю с полным доверием.

Пробовал подражать ему Коля, но всегда терпел неудачу. Под самой его рукой ящерицы всегда успевали юркнуть в траву, а лягушата прыгнуть в мочажину и своим лягушачьим стилем уплыть под водой в безопасное место. Коля досадовал: «Все равно поймаю!» А Пал Палыч лукаво улыбался.

Солнце поднялось уже высоко и нещадно палило, а мы не прошли ещё и половины пути.

На берегу небольшого степного озерца, густо поросшего высоким камышом, Пал Палыч объявил привал:

— Подкрепимся и без остановок — до Солёного.