Весеннее чудо для мажора - Юлия Гауф

лично. Если не готов — через курьера. Прости меня, пожалуйста.

— Что ты такое говоришь? Ты пьяна? У тебя истерика?

— Я говорю, что изменила тебе, и замуж не выйду.

— Лиза, — сквозь зубы пробормотал Вик, — я не знаю, что тебе сказать. Ругаться не хочу, потому, давай созвонимся чуть позже. Прошу тебя! Я должен все это переварить, а кольцо… пусть оно пока будет у тебя.

Звонок оборвался, я бросила трубку на матрас, и понесла белье в стирку.

Бедный Вик, за что я с ним так? Как сволочь последняя поступаю из раза в раз.

Невольно представилось, как бы Андрей отреагировал на такие мои слова — точно не сказал бы, что он должен это переварить. Скорее, приехал бы, и открутил мне голову.

— Да пошел он! Ни думать, ни знать его больше не хочу. И плакать по нему не буду больше, сильно много чести, — я зло закинула белье в стирку, и постаралась заняться своими делами.

Выглядывала в щелку двери — там Андрей. На крыльце. Временами долбится в дверь, в окна — а я даже не слышала из-за истерики. Теперь вот слышу. Целый концерт, который я заглушила, включив музыку.

Все ходила, выглядывала — а он там. Сидит зачем-то. Упорный. Вроде и выйти надо — гордо, как взрослая, и отказать ему от дома, но сил нет. Разревусь ведь прямо при нем, или снова придется вранье слушать.

Бедная Джульетта, её бы подоить… но иногда ведь можно и пропустить. С утра займусь этим.

— ЛИЗА, МАТЬ ТВОЮ ОТКРОЙ ЭТУ ГРЕБАНУЮ ДВЕРЬ! — в очередной раз заорал Андрей. — НЕ ОТКРОЕШЬ, Я ЕЕ ВЫЛОМАЮ К ЧЕРТУ!

Как еще не выломал — Бог знает. Дверь не особо крепкая, а силу Андрея я знаю, видела какие он тяжести может поднять, и как дерется. Однако, просто дергает дверь, и стучит.

Правда, теперь вот угрожает.

— Считаю до трех!

— Если ты это сделаешь, клянусь, я отцу позвоню, и он заберет меня отсюда, — крикнула я, подойдя к двери. — Ты достал уже. Убирайся! Врун!

— Да никогда я тебе не врал!

— Ну да, все это — случайности, — выплюнула. — Ладно, прошлое, но сейчас… Вику меня продать хотел, да у него благородства хватило мной не торговать. Наплел мне про дела, натрахался, и явился с помадой и в дешевых духах.

— Да соседка это. Хочешь, притащу ее.

— Не хочу я на твоих баб смотреть, — я сама пнула дверь со злости — вот скотина, еще и показать мне свою девку хочет.

Соседку.

Хоть бери, да съезжай. Ясно, что диплом я здесь тоже спокойно не напишу.

— Она накинулась на меня, пьяная была. Собака моя к ней забежала во двор, а эта ненормальная меня чуть не изнасиловала. Не было ничего, она повисла, я отпихнул, и к тебе. Доказать могу, хочешь, пойдем к ней, она сама тебе расскажет, как было, — уже тише произнес Андрей, подойдя к двери вплотную.

Я даже дыхание его слышу — так близко мы оба друг от друга, разделенные только лишь дверью.

— Разумеется, скажет. Ты умеешь убеждать. Все, хватит. Уходи, — я силой оторвала себя от двери, и вернулась в комнату.

Джульетта простит меня. С утра займусь ею, а сейчас… сейчас нужно спать.

Думала, не засну, но так умаялась, перенервничала, что отключилась буквально сразу, как только легла на кровать. Проснулась без будильника, в шесть утра.

Вставать не хочется, а вот сдохнуть — очень даже. Но… нет! Ни слез, ни депрессий больше из-за Булатова. Я ему все сказала, вранье больше слушать не хочу — приелась мне эта лапша, которую он на уши мне вешает.

Быстро привела себя в порядок, взяла миску для молока, убрала швабру от двери, и распахнула ее. Вернее, попыталась распахнуть, но до конца дверь не открылась. Раздался слабый болезненный стон, и я, не веря самой себе, вышла на крыльцо.

Андрей. В одной майке — в той, которой вчера был, а ведь ночами холодно, хотя май. Поднялся на ноги при виде меня — бледный, жутко выглядящий. Глаза абсолютно невменяемые — пил? Бутылок не видно, но вид у него будто в недельном запое был, как минимум.

Я уже хотела вернуться в дом, как он хрипло окликнул меня:

— Лиза…

И закашлялся — с хрипами, жутко.

— … что-то мне хреново, милая, — просипел он, и осел на крыльцо обессиленно.

Вот дурак! Ну кто ночует на улице в одной майке?!

Глава 13

— Булатов, блин, — всплеснула я руками.

А он закашлялся, сотрясаясь всем телом.

Изменщик, предатель, врун несчастный, и… и тот, кто всю ночь сидел здесь, на моем крыльце. В тонкой майке. А дом-то его вот, за забором, можно было хоть сходить, да одеться потеплее.

Но он не уходил. Сидел.

Вот как его сейчас ненавидеть? Он мне даже ненависть умудрился испоганить!

— Сейчас, посижу пару минут, и объясню тебе все, — с жуткими хрипами, сипами и шмыганьем носом пробормотал Андрей. — Сейчас, кудрявая…

Глаза у него закрылись, тело сотрясла дрожь.

А меня страх прошиб — я ведь ему в аду сгореть желала? Желала, еще как, и вполне искренне, кстати. И вот он горит, пусть не в аду, а в горячке…

«И мало ему!» — вспомнился мне отпечаток губ и запах сладких духов от Андрея — то, что я вчера увидела и почуяла, но он снова закашлялся. Уже тихо, но жутко, долго.

А вдруг и правда сгорит?

Я похолодела. Вспомнились байки, на которые бабуля была щедра — о злом слове, сказанном от души. Это если соседку проклясть, то не будет ей ничего — чужой человек, душа незнакомая, хоть запроклинайся. А вот если человек дорог, в душу ему заглядывала, а потом злые слова бросала, то всякое может случиться.

Ну уж нет!

Я его, конечно, прощать не собираюсь, не такая я жалостливая, но и помереть на моем крылечке не дам. Дотащу его до дома, лекарств своих принесу, и моя совесть чиста.

— Давай-ка, — я присела, обняла Андрея, и потянула наверх, — вставай. Нечего рассиживаться.

— Тебе меня совсем не жаль? — он открыл воспаленные глаза, но поднялся, причем не повиснул на мне, а лишь оперся.

Только глаза снова закрыл.

— Совсем. Домой тебя отведу.

— Здесь останусь, хрен тебе.