Драконы никогда не спят (сборник) - Антон Тудаков

Где искать колдуна, он не мог рассказать, хотя очень-очень желал этого. Мысли его путались. Иногда он импровизировал, говорил стихами, и чеканные строфы плавали в бульоне бесформенной, банальной речи.

После допроса он умер, и королевский палач не имел к его смерти касательства. Вероятно, поэт выполнил свое предназначение: он пробормотал «синий огонь», обмяк и перестал дышать.

Самая тонкая, самая мягкая ткань, шелк или хлопок, или паутинное шитье, казались ей грубыми и тяжелыми и раздражали кожу. Янина маялась, будто собственную ее шкуру сожгли в камине. Она то ненавидела поэта и жалела, что вор умер легко. То раскаивалась и чувствовала себя виноватой. Какое лихо занесло ее в тот вечер на «схватку на языках»?! Как вышло, что она, сама того не желая, стала проклятием для хорошего, талантливого человека, ну тщеславного… А тот стал проклятием для нее. Они друг друга стоят. На другой день после происшествия король вызвал ее к себе. Янина отправилась в его покои, выпрямив спину и стиснув зубы, но ничего страшного не произошло: король усадил ее в кресло и долго, подробно расспрашивал об обстоятельствах ее рождения, смерти матери, о тетке и о детстве. Как выяснилось потом, он отправил в Усток гонцов со столь же подробными и тайными расспросами.

– У меня была сестра-близнец, – говорила Янина. – Она умерла, не прожив и нескольких дней.

– Это ничего не объясняет, – бормотал король.

Он говорил с Яниной почти без раздражения. Только временами, замолкая, смотрел прямо перед собой, и тогда от его взгляда делалось страшно.

– Обереги, – сказал он наконец. – Я надену на тебя все, что только могу придумать, – на случай, если рубашка защищала тебя, скажем, от старого проклятия. Если при твоем рождении кто-то из врагов семьи…

– У нас не было врагов.

– Откуда ты знаешь? Враги – не мухи, чтобы лезть ребенку в глаза. Если кто-то из врагов семьи проклял тебя при рождении, и твоя сестра, возможно, от этого проклятия умерла, а ты, возможно, выжила благодаря сорочке… Сорочка росла вместе с тобой, говоришь? Очень, очень искусное изделие; хотел бы я видеть мастера, который на такое способен. Но и у нас кое-что есть, и короне в разное время служили мастера…

Он открыл сундук, окованный сизым железом.

– Вот перстни. Носить не снимая. Если упадет – не поднимать ни в коем случае.

Он говорил так уверенно и деловито, что у Янины вдруг вырвалось жалобное:

– А это поможет?

– Если помогала сорочка, поможет и это, – отозвался он, разглядывая на просвет огромный бирюзовый камень. – Это самые могучие обереги из всех, что есть на свете. Вот пояс. – Он вытащил кожаную замшевую полоску. – Носи под одеждой, на голом теле. Когда ты забеременеешь – пояс растянется.

Янина прикусила язык.

– Если рубашка защищала тебя от старого проклятия – ты будешь в безопасности и без нее. Но если рубашка служила для другой цели… – Он покачал головой. – Я научу тебя нескольким заклинаниям. Как почувствуешь малейшее недомогание – читай вслух, пока не онемеет язык.

Весь следующий месяц Янина только и делала, что читала заклинания. Замолкала только наедине с принцем – чтобы не пугать его.

Ей мерещились голоса, окликающие ее, настойчиво зовущие. Иногда среди ночи ей хотелось встать и идти прочь из города, но она подавляла безумные желания, внушая себе: эти химеры рождает мой собственный разум. Я выбита из колеи, я вечно раздражена, химические процессы в моем мозгу оборачиваются и тревогой, и беспокойными снами, в которых я вижу мою мертвую сестру-младенца. Никто, кроме меня, не обуздает этих демонов.

Ей было плохо без рубашки. Зудела кожа. Мутило. Кружилась голова.

– Принцесса, – сказала Мышка укоризненно. – Да вы ведь ребеночка ждете!

Снова наступила весна.

Поздним вечером Янину позвали в королевские покои. Король, против обыкновения, не сидел с книжкой. Он лежал, вытянувшись на кушетке, как одинокая струна на белом грифе, и лекарь дрожащими руками пытался подсунуть подушку ему под голову.

Янина все поняла с первого взгляда. Ребенок, зачатый шесть месяцев назад, в первый раз шевельнулся в ее животе.

– Слушай, – сказал король, жестом веля ей наклониться поближе. – Первое: ты регент. Второе: барон из Хлебного Клина должен умереть. Иначе тебе не справиться со смутой.

– Ваше величество…

– Молчи. У барона есть могущественные враги. Ты знаешь кто. Просто заплати убийце.

– Ваше…

– Молчи. Никогда не снимай тех вещей, что я тебе дал. Я умираю совершенно спокойно – потому что ты остаешься. Удачи, королева.

Тюремная решетка морщин на лбу разгладилась – будто король наконец-то позволил себе отдохнуть.

Принц проснулся, как только Янина переступила порог, хотя шла она бесшумно, и дверь в покои не скрипела, и толстый ковер гасил все звуки. Принц (теперь король?) сел на постели. Его голубые тревожные глаза слегка мерцали в полумраке.

Янина села на край постели. Принц улыбнулся, взял ее руку и погладил.

– Умер твой отец, – сказала Янина.

Принц нахмурился.

Она поцеловала его в макушку, как ребенка.

Приличия и традиции требовали, чтобы Новин присутствовал на похоронах, но Янина распорядилась иначе. Погруженная в траур столица узнала из уст глашатаев, что новый король слег после смерти отца и доктора запретили ему вставать.

Воспитатель в малиновом халате плохо умел скрывать свою радость. Казалось, смерть короля была для него сродни освобождению из темницы: он начинал напевать, едва был уверен, что никто из слуг не слышит, и низко кланялся Янине, по сто раз на дню называя ее «ваше величество».

Черное платье Янины было сшито за день и две ночи – таким образом, чтобы подчеркнуть беременность новой королевы. Большой живот нависал над королевским гробом, когда Янина, стоя на возвышении, принимала соболезнования чиновников, землевладельцев и знати. Подошел и барон Хлебного Клина – ему Янина кивнула с особой сердечностью.

Ребенок вертелся внутри, когда через несколько дней в удаленном поместье она принимала неприятного человека с одутловатым надменным лицом. Она передала неприятному мешочек денег «на постройку новых зернохранилищ».

Барон Хлебного Клина утонул во время рыбалки. Всем был известен его азарт: барон отдалился от берега в надежной лодке, а дно возьми и тресни. Вода в горном озере была невыносимо холодна – когда барона вытащили, он был синим, как небо.

Янина возвращалась в город из отделанной резиденции, продвигаясь медленно, в большой карете без гербов и украшений. Внутренняя обивка, если посмотреть особым взглядом, складывалась во множество лиц, глумливых и гневных, расставленных в шахматном порядке.

Крестьяне и ремесленники, встречавшиеся по дороге, кланялись карете: уж слишком внушительной она была, слишком мягко катилась, и тяжелые шторы были задернуты так, чтобы снаружи не мог проникнуть ни один взгляд.

Дорога вилась вдоль склона горы, зеленела трава на песчанике и глине; карета шла мягко, но Янина все равно просила кучера останавливаться каждый час – желательно в красивых, радующих глаз местностях. В очередной раз они устроили привал у источника: медная труба, зеленая от времени, шла, казалось, из самой сердцевины горы. Звучала вода, падая в круглое озерцо. На каменной скамейке для странников сидела девушка в запыленной дорожной одежде. При виде Янины она поспешно встала.

– Оставайся, – приветливо сказала ей королева. – Ты не можешь мне помешать… Ты путешествуешь одна?

Девушка склонила голову:

– Меня некому сопровождать, ваше величество. Я сирота.

Янина милостиво слушала ее, – девушка выросла в городке у моря, не зная отца и матери, с малых лет прислуживая в таверне, но однажды решилась покинуть знакомый город и знакомых людей и отправиться в путь, чтобы повидать столицу. Будто что-то толкало ее изнутри: девушка шла в поисках, наверное, лучшей доли, а может быть…

– Любви, – с улыбкой сказала Янина. – В твоем возрасте, милая, – а девушка казалась только чуть младше королевы, – в твоем возрасте естественно искать счастья, пусть даже бродя по дорогам…

Девушка не возражала.

Янина изъявила желание пройтись по красивой дороге пешком, и карета покатилась за ней, деликатно касаясь дороги обутыми в резину колесами. Кучер восседал на козлах, положив на руль ладони в черных перчатках. Янина шла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, неся перед собой живот. Ни один лекарь не мог ей сказать сейчас, мальчик внутри или девочка: «Ваше величество, положение плода не позволяет с точностью определить…»

Луга казались коврами с пышным ворсом. Огромная ладонь, размером с облако, могла бы гладить их, меняя направление ворсинок и меняя цвет. Янина шла и думала о короле. Слишком мало времени прошло со дня его смерти. Слишком соблазнительно было считать, что он все еще здесь.