Крымская война - Алексис Трубецкой

Разочарованный в Николае, Нессельроде писал: «Тридцать лет я продвигал Россию в Европу, а он намерен выбросить ее оттуда!» Но и сам почтенный канцлер не избег подозрений императора. С того момента, как на первый план вышла проблема святых мест, чересчур осторожный канцлер утратил доверие. «Сын католика и протестантки, сам исповедующий англиканство, да еще, возможно, внук еврейки, Нессельроде считался недостойным иметь свою точку зрения по вопросу, связанному с интересами православной церкви», — пишет Константин де Грюнвальд. И Николай лишил мудрого и сдержанного Нессельроде возможности эту точку зрения высказывать.

В этот критический момент гнев императора возобладал над благоразумием, его действия приобрели противоречивый, непоследовательный характер. «Это противоречие между словами и дипломатическими маневрами дало врагам Николая еще более веские доказательства его двуличности, — отмечает профессор Грюнвальд. — Высказывания императора стали предельно грубыми. Подданных султана он называл не иначе как „эти турецкие собаки“, Наполеона III —„авантюристом“, Пальмерстона — „невежей и хамом“, других французских и английских министров—„трусами“ и „негодяями“. И одновременно заверял генерала Гойона о своем желании принять у себя французского императора „как брата“ и показать миру, как высоко он его ценит и с каким уважением относится к его достоинствам. Николай обращался к бельгийскому королю, которого ранее оскорблял, с просьбой обрисовать преимущества мира с Россией королеве Виктории и дельцам лондонского Сити».

Взывал Николай и к самой Виктории. «Остаемся ли мы, как я того страстно желаю, в дружеских отношениях, которые в равной степени выгодны обеим странам, или вы полагаете правильным положение, когда британский флаг развевается рядом с полумесяцем в противостоянии кресту Святого Андрея?» Ответ Виктории был холоден. В нем королева осуждала Николая за несдержанность в отношении Турции: «Истинные намерения Вашего величества не видны за той формой, в которую Вы облекли свои требования в адрес Порты».

Наконец был сыгран последний акт. Первого ноября Николай обратился к своему народу и миру с торжественным манифестом:

Россия вызвана на брань: ей остается — возложив упование на Бога — прибегнуть к силе оружия, дабы понудить Порту к соблюдению трактатов и к удовлетворению за те оскорбления, коими отвечала она на самые умеренные Наши требования… Мы твердо убеждены, что Наши верноподданные соединят с Нами теплые мольбы ко Всевышнему, да благословит десница Его оружие, подъятое Нами за святое и правое дело, находившее всегда ревностных поборников в Наших благочестивых предках. На Тя, Господи, уповахом, да не постыдимся вовеки.

Прежде чем поставить свою подпись под этим манифестом, царь направил великим державам меморандум, в котором заверял их, что не намерен проводить наступательные операции. Российские войска не переправятся через Дунай, но сохранят свое присутствие в Дунайских княжествах. В заключение говорилось: «Сложившееся положение, вполне предсказуемое, ни в коей мере не препятствует продолжению переговоров». Если Наполеона можно упрекнуть в наивности, когда он настаивал в первую очередь на войне, то Николай вполне заслуживает обвинения в полном непонимании особенности своей эпохи. Прав был Нессельроде, говоря о властелине России: «Он намерен выбросить ее из Европы».

Глава 9

Первое кровопролитие

За неделю, предшествовавшую царскому манифесту, Турции удалось захватить инициативу и продвинуть свои войска через Дунай на территорию княжеств. Войска Омар-паши заняли позиции в четырех пунктах, отстоящих друг от друга на значительное расстояние, и приготовились к встрече с неприятелем. Но первыми все же напали русские, которыми командовал генерал Перлов[80]. У Ольтеницы он повел свои войска в наступление на самый крупный из четырех отрядов турок. Войска Омар-паши дважды отражали атаку и понесли значительные потери. Четвертого ноября Перлов вновь атаковал, на сей раз введя в бой крупные силы — двадцать пехотных батальонов, три кавалерийских полка и тридцать два орудия. Продолжительный огонь тяжелых пушек проложил дорогу кавалерии и пехоте. Омар-паша позже так писал об этом сражении: «Прицельный огонь со стороны наших укреплений вскоре рассеял их правую колонну и постепенно заставил центр отступить… Тем не менее русские методично и упорно продвигались почти до линии наших траншей, неся большие потери, которые составили около тысячи человек убитых и вдвое больше раненых».

Ожесточенный бой начался около полудня и длился несколько часов. «И все это время, — продолжает Омар-паша, — повозки не переставали увозить трупы русских солдат с поля сражения… В пять часов ряды русских пришли в полное расстройство, строй был сломан, что предопределило их неминуемое отступление. Часом позже кое-где в окрестных деревнях они еще пытались оказывать сопротивление, но основная масса обратилась в беспорядочное бегство. Наши войска в отдельных местах начали преследовать отступающих русских, но им было приказано вернуться. Потери с нашей стороны составили 105 человек. На поле боя мы собрали 500 ружей, а также ранцы, коробки с патронами и прочее военное снаряжение».

Зима в Юго-Восточной Европе наступает рано, и 1853 год не стал исключением. Пришли холода, и активные боевые действия в Дунайских княжествах были приостановлены. Ни одна сторона не могла заявить о своей победе, но слава досталась Омар-паше. Опытный тактик, он умышленно распределил турецкие силы вдоль Дуная и в самой западной части Валахии, заставив русских растянуть линии своих войск. Зная, что царь принял на себя обязательство не переправляться через реку, Омар-паша в полной мере воспользовался этим преимуществом. Дунай защищал турок от русских, но не защищал русских от турок. После боя при Ольтенице на протяжении всей зимы турецкий предводитель то и дело посылал свои отряды на противоположный берег, нанося болезненные удары по русским войскам. Русские никогда не знали, откуда следует ждать очередного нападения. При этом турецкие атаки всегда оставались безнаказанными, поскольку турок никто не преследовал. Омар-паша, как пишет Темперли, «досаждал русским, как рой оводов знойным летом досаждает корове». Успех боя при Ольтенице и тревожащих вылазок через Дунай в значительной степени укрепил уверенность турок в себе, они обрели ощущение собственной силы. В то же время русские испытали унижение, которое только разожгло их ярость. Царь взывал ко мщению, и он нашел его в противоположной части Черного моря.

От Черного моря до Каспийского по величественным и труднопроходимым Кавказским горам пролегала граница между владениями царя и султана протяженностью шестьсот пятьдесят километров. Именно там, в этих горах, далеко от Крыма, произошли первые крупные кровопролитные сражения этой войны. В то время как Омар-паша тревожил русских подобно «рою оводов», пятитысячный турецкий отряд переправлялся на плоскодонных судах из Батуми (что в нынешней Грузии) к русскому пограничному посту Святого Николая. Горстка защитников — солдат и местных жителей— дралась отчаянно, но не смогла долго противостоять туркам. К их несчастью, среди нападавших находились башибузуки. Вот как описывает этих воинов английский историк профессор Вальями: «Эти отряды — дикий сброд, состоящий из курдов, албанцев, арабов и негров, склонных к убийству и мародерству. Облаченные в пышные, но невероятно грязные варварские одеяния, вооруженные до зубов пистолетами, ятаганами, кинжалами, мясницкими ножами, великолепными дамасскими клинками и богато разукрашенными ружьями, они отличались жестокостью, доведенной до изуверства». У султана их было столь много, что 4000 этих «бродяг живописного вида» турки любезно предложили для службы в армиях Англии и Франции. Захваченных в плен защитников поста Святого Николая безжалостно убили. Очевидец, которому посчастливилось уцелеть, пишет: «Месть турок была ужасна. Они распяли таможенного инспектора, а потом использовали его тело как мишень. Священнику отпилили голову. Лекаря замучили до смерти, выпытывая у него сведения о местонахождении гарнизонной казны. Женщин и детей резали, как скот, у одной беременной женщины вырезали из чрева живого ребенка и на глазах матери разрубили на куски».

Вскоре известие о падении поста Святого Николая достигло столицы, и подробности чудовищной жестокости турок были явлены обществу прессой, да еще с преувеличениями. Возмущению Санкт-Петербурга не было пределов, разгневанный царь приказал генерал-губернатору Кавказа Михаилу Воронцову организовать массированное наступление на главную турецкую твердыню в этом регионе — Карс. К счастью для Воронцова, еще в начале сентября для усиления многочисленных мелких местных гарнизонов в его распоряжение прибыла 13-я дивизия. Возглавить операцию губернатор поручил генерал-лейтенанту Андроникову. В середине ноября семитысячный русский отряд двинулся на Карс, чтобы вступить в бой с турецкой армией численностью до девятнадцати тысяч.