Крымская война - Алексис Трубецкой

Через десять дней после того, как Меншиков покинул Константинополь, канцлер Нессельроде направил Решид-паше послание, в котором предупредил о весьма тяжелых последствиях для султана при отказе выполнить все требования России. Если в течение восьми дней Порта не даст положительного ответа, русские войска пересекут турецкую границу, чтобы «силой, но не войной» добиться того, что султан отказался сделать по доброй воле.

В течение нескольких недель ситуация в зоне Проливов резко изменилась и в нее были вовлечены все великие державы. Британское правительство оказалось втянутым в военный союз с Турцией. Абердин продолжал говорить о мире, но при этом не выступил за нейтралитет и не заявил об отказе от оборонительного договора с султаном. Он снова и снова одобрял отчеты Стратфорда, почти ежедневно приходящие из Константинополя. Каждый в отдельности такой отчет казался разумным, сдержанным и вполне достойным одобрения, но, как подчеркивает Кинглейк, «если некий государственный деятель раз за разом одобряет подобные документы, не пытаясь приложить усилие, чтобы шире взглянуть на происходящие события, о которых его извещают такими дробными порциями, он может оказаться вовлеченным в действия, им отнюдь не предусмотренные и для него нежелательные».

Те действия, которые премьер-министр всего лишь одобрял, министр иностранных дел настойчиво пытался усилить. Кларендон писал Стратфорду о «необходимости принять меры для защиты султана и оказания ему помощи при отражении любого нападения на его территорию… прибегая к силе как крайней мере для обороны Турции от неспровоцированной агрессии и покушения на ее независимость, которую Англия обязана обеспечить».

Обязана или нет, но могла ли Британия все еще предотвратить войну? Вот что об этом пишет Уолпол[73]: «На этом этапе было два пути для сохранения мира. Правительство могло сказать Порте: „Если начнется война, Англия не будет в ней участвовать“. Такое прямое заявление заставило бы султана прийти к соглашению с Россией. Второй путь — заявить царю: „Если начнется война, Англия выступит союзником Турции“. В этом случае царь был бы вынужден остановиться». Если бы премьер-министр Абердин чувствовал себя достаточно сильным, чтобы сказать решающее слово, события пошли бы по первому пути. Будь сильнее министр иностранных дел Кларендон — реальным оказался бы второй путь. А прискорбно разделенное коалиционное правительство не смогло выбрать единой активной позиции. «Пока государственный корабль дрейфовал в неопределенном направлении, — заключает Уолпол, — лорд Стратфорд захватил руль и направил судно в водоворот войны».

Тем временем Санкт-Петербург с нетерпением ожидал ответа Порты на послание Нессельроде. Но и по истечении восьми дней Константинополь продолжал хранить молчание, и Николай, потеряв терпение, решил действовать. Третьего июля царь издал манифест:

Божьей милостью Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая, объявляем всенародно:

Известно любезным Нашим верноподданным, что защита Православия была искони обетом блаженных предков Наших… Истощив все убеждения и с ними все меры миролюбивого удовлетворения справедливых Наших требований, признали Мы необходимым двинуть войска Наши в Придунайские княжества, дабы доказать Порте, к чему может вести ее упорство… Не завоеваний ищем Мы; в них Россия не нуждается. Мы ищем удовлетворения справедливого права, столь явно нарушенного…

В качестве предварительного шага генерал Горчаков за день до выхода манифеста переправил шестидесятитысячную армию через Прут на территорию Дунайских княжеств и быстро и беспрепятственно расположил свои войска вдоль границы.

Политическое положение Молдавии и Валахии было весьма своеобразным. На эти территории распространялся суверенитет Порты, но при этом они находились под защитой России. Каждым княжеством управлял господарь, назначенный султаном, но в то же время султан не имел права вмешиваться в их внутренние дела. Турецким войскам доступ в эти княжества был запрещен, но с 2 300 000 жителей собиралась подать, которую отправляли в Константинополь. В случае внутренних раздоров, которые могли угрожать стабильности правительств этих территорий, Россия имела право вмешаться для восстановления порядка. (Именно это и произошло в 1848 году, когда русские войска успешно подавили революционные движения в обоих княжествах.)

Когда русские войска вошли в Молдавию и Валахию, Горчаков приказал господарям продолжать исполнение своих функций, но с этого момента они становились подотчетны генералу. Кроме того, отныне ежегодная подать должна была поступать в российское казначейство в Санкт-Петербурге. Такое положение предполагалось сохранять до тех пор, пока русские войска будут оставаться на этих землях.

Оккупировав Дунайские княжества и заявив о своем намерении оставаться там до полного выполнения Турцией его требований, Николай полагал, что выбрал компромиссную линию поведения. Этот шаг не означал начала войны, но и не обеспечивал прочного мира. Со временем, рассуждал император, такое положение должно привести к желаемым результатам. Совершенно очевидно, что Николай, по существу, не желал войны. «Довести дело до войны нетрудно, — писал он после возвращения Меншикова в столицу, — но как ее закончить? Это одному Богу известно». Царь был убежден, что все усиливающийся внутренний разлад в Оттоманской империи вскоре приведет к ее краху и сокращению территории. Силовая акция в Дунайских княжествах только ускорит этот процесс, и Турция неизбежно уступит давлению России.

У Николая существовал план и на случай иного развития событий: если оккупация Дунайских княжеств не приведет к желаемой цели, Россия установит блокаду Босфора, а также признает независимость Молдавии и Валахии. В случае продолжающегося упорства турок Россия признает и независимость Сербии. «Вот увидите, все закончится благополучно», — уверял Николай французского посла в Петербурге Кастельбажака[74].

Тем временем в Константинополе Стратфорд успокаивал встревоженных турок. Вторжение на территорию Оттоманской империи было, несомненно, актом агрессии, говорил он. Однако, продолжал британский посол, на данном этапе султан не обязан относиться к этому именно так — целесообразно проявить сдержанность. Порта не готова к войне, к тому же общественное мнение Западной Европы еще не полностью на стороне Турции. Выбрав средний, компромиссный путь, подчеркивал Стратфорд, царь позволил султану самому определить время для начала силовых действий, если к таковым придется прибегнуть, а их неизбежность становится очевидной всем, кроме российского императора.

Николай сохранял уверенность, что ни Австрия, ни Англия не вступятся за Турцию. Габсбурги были его должниками за помощь в подавлении восстаний в Венгрии и Черногории и не смогут нарушить Мюнхенгрецкий договор.

Царь не сомневался в поддержке Франца-Иосифа и был убежден, что при удобном случае Австрия сама оккупирует турецкие протектораты Сербию и Герцеговину. Что касается Англии, то Николай искренно верил в невозможность конфликта со своим партнером по договоренностям 1844 года. Более того, в Британии у власти стоял народ, народ заинтересован в процветании страны, а для процветания страна должна избегать войн. Ко всему прочему Абердин громко говорил о своем стремлении к миру и неоднократно заявлял, что Британия не вступит в войну без его личного одобрения этого шага. Николай был знаком с британским премьером и безоговорочно верил ему. Война с Британией решительно невозможна. Поэтому неудивительно, что, принимая у себя Джона Брайта, посла Соединенных Штатов в Санкт-Петербурге, император решительно отрицал возможность перерастания существующих разногласий между Россией и Турцией в активные военные действия.

Как мог царь столь ошибочно оценить возможные действия Англии, что в первые недели июня заявил: «Все закончится благополучно»? Еще совсем недавно, в середине апреля, британское правительство поддержало императора — предложения Франции о совместных действиях против России были решительно отвергнуты. «Николай не лелеет никаких тайных замыслов», — заявил Кларендон, выступая перед парламентом. Однако 26 апреля в Лондон пришло первое послание Стратфорда касательно русско-турецких переговоров, и с каждым следующим отчетом враждебность их автора к России нарастала. Стратфорд писал о зловещих мотивах царя, требующего протектората над православными подданными султана. В одном из сообщений утверждалось, что Россия стремится заполучить в Турции опасные политические преимущества, в другом — что требуемые Меншиковым гарантии для православных не имеют отношения к религии. Время шло, и в британском кабинете нарастала тревога по поводу развития событий на Востоке. Члены кабинета не были единодушны в том, какую позицию следует занять Британии. Абердин — «наш единственный друг», по словам Бруннова, — желал любой ценой сохранить мир. Он восхищался царем и в той же мере презирал султана, которого считал неспособным к переменам. Однако, признавая необходимость призвать Россию к сдержанности, премьер-министр предложил, чтобы великие державы оказали «моральное воздействие» на российского императора. Пальмерстон склонялся к другой крайности. По его мнению, оккупация Дунайских княжеств представляет собой casus belli[75], а потому английский флот должен направиться в Константинополь и, если понадобится, войти в Черное море. «Моральное воздействие», заявил он, может привести к желаемой цели, только если его подкрепить силой оружия. Кларендон занял промежуточную позицию, которая в конечном счете и была принята. Он предложил побудить великие державы к совместному дипломатическому давлению на Россию, а при этом еще послать ко входу в Дарданеллы английскую эскадру.