В поисках себя. Личность и её самосознание - Игорь Кон

Множественное “Я” не допускает однозначного толкования и не может быть ни объективировано, ни описано извне.

Уже позитивистски натуралистическая психология практически устранила субстанциальное “Я”, ограничив свою задачу изучением отдельных компонентов и образов самосознания.

Превращение “самости” в объект не могло не вызвать протеста со стороны сторонников экзистенциального подхода к личности. По словам Киркегора, “самость” – “абстрактнейшая из всех вещей и одновременно самая конкретная, потому что она свобода” [21].

Экзистенциальная трактовка “Я” противостоит его овеществлению. “Человек как целое необъективируем, подчеркивает К.Ясперс. – Поскольку он объективируем, он есть предмет… но в качестве такового он никогда не есть он сам” [22].

Согласно Ясперсу, в наивном наличном бытии человек действует, мыслит и верит, “как все”. Однако, поворачиваясь от мира вещей к самому себе, он воспринимает свои мотивы и чувства прежде всего с точки зрения того, сохраняется ли в них его чистота и подлинность. А поскольку любые объективации “Я” могут быть только частичными, личность может определить себя лишь отрицательно: “Я” не в моем теле, не в моих достижениях, не в моих чаяниях и т.д.

По Хайдеггеру, “Я” – нечто, что “высказывается” в нас, оставаясь в то же время постоянно неизреченным и невысказанным. По Сартру, “Я” (ego) – не реальный субъект, а некоторая спроектированная в мир спонтанная возможность сознания [23].

Французский психоаналитик Ж.Лакан считает, что субъект не обладает автономным существованием и проявляет себя только в интерсубъективном диалоге с другим, причем смысл того, что говорится, зависит столько же от говорящего, сколько от слушателя.

Такое радикальное упразднение онтологической реальности “Я” с точки зрения обыденного сознания выглядит парадоксом. Однако попробуем взглянуть на проблему в ином ракурсе, например с точки зрения авторства литературных текстов [24]. Мы привыкли думать, что автор любого текста – “реальное лицо”, которое онтологически предшествует своему творению. Но всегда ли можно определить индивидуальное авторство? Разве история науки не пестрит спорами о приоритете, об авторстве идей и открытий? Дело не только в коллективности творчества и одновременном открытии разными людьми одних и тех же явлений. Кто, например, автор “Воли к власти”? Общеизвестно, что это сочинение Фр.Ницше. Известно, однако, и то, что рукопись философа была в ходе ее подготовки к изданию фальсифицирована его сестрой. Не значит ли это, что и репутация Ницше, основанная на этой книге, не вполне заслуженна? Однако “отменить” то, что уже стало фактом общественного сознания, невозможно. “Философ Ницше” в некотором смысле продукт книги, которую человек Ницше сочинил лишь частично. Следовательно, тезис, что человек-творец “предшествует” своему творению и существует независимо от него, должен восприниматься с известными оговорками.

Идея монолитного субстанциального “Я”, которому должно соответствовать такое же единое, цельное и непротиворечивое самосознание, подвергается сомнению не только в теоретическом, но и в обыденном сознании.

Первыми столкнулись с этим психиатры, обнаружившие не просто рост числа так называемых “личностных расстройств”, но и радикальное изменение их симптоматики, распространение таких синдромов, как кризис идентичности, “диффузное Я” и деперсонализация.

Пациенты, с которыми имел дело в начале XX в. З.Фрейд, страдали главным образом от противоречий между усвоенными ими моральными запретами и нормами и собственными инстинктивными влечениями. Современный невротик, по свидетельству Э.Эриксона, напротив, ищет ответа на вопрос, во что он должен верить и кем он должен или мог бы стать [25]. Расщепленный на множество недостаточно интегрированных и кажущихся одинаково внешними ролей, буржуазный индивид испытывает острый дефицит устойчивости, тепла и интимности и не знает, в чем его подлинное “Я”.

Американские социологические типологии личности 50-60-х годов (“человек организации” У. Уайта, “одномерный человек” Г. Маркузе и т.п.) рассматривали это явление с отрицательной стороны, подчеркивая утрату личностной автономии, рост конформизма, ориентации не на внутренние, а на внешние ценности, идентификации с группой и устойчивыми социальными структурами. Особенно знаменательна в этом плане книга Д.Рисмена “Одинокая толпа”. Рисмен утверждал, что в XIX в. преобладающим типом социального характера в США была личность, “ориентируемая изнутри” (inner-directed). Содержанием ее стремлений могли быть и жажда обогащения, и желание сделать карьеру, и религиозный аскетизм, но она характеризовалась устойчивостью жизненных ориентаций и целеустремленностью. В современной Америке, по Рисмену, преобладает другой тип человека – личность, “ориентирующаяся на других” (other-directed), которая не имеет устойчивых жизненных целей и идеалов, стремится, прежде всего, к “гармонии” с окружающими и старается любой ценой быть похожей на других. Этот человек-конформист настолько поддается внешним влияниям, что не только окружающие, но и сам он не знает, в чем же в конце концов состоит его подлинное “Я”. Если психологический механизм личности, “ориентируемой изнутри”, можно сравнить с гироскопом, то личность, “ориентирующаяся на других”, как бы имеет внутри радар, чутко реагирующий на любые внешние сигналы.

Хотя большинство американских социологов относилось в то время к конформизму и “одномерности” без особой симпатии, они склонны были признать эти тенденции неизбежными. Внутренние противоречия, множественность образов “Я” и неуверенность в своей идентичности, как правило, оценивались отрицательно, в них видели знак социального отчуждения, симптом нервного расстройства или то и другое вместе. В конце 60-х годов ситуация меняется. У идеологов молодежного и студенческого движения “оформляется ориентация личности на абсолютно свободное проявление индивидуального спонтанного стихийного импульса, непосредственного чувствования, противостоящих всякому институционализированному, рационально организованному действию” [26]. В результате то, что вчера считалось нездоровым, стало казаться зародышем новой свободы.

Широкую популярность приобрел образ “человека-Протея”, нарисованный американским востоковедом и психиатром Р.Д.Лифтоном. Традиционное чувство стабильности и неизменности “Я”, по мнению Лифтона, основывалось на относительной устойчивости социальной структуры и тех символов, в которых индивид осмысливал свое бытие. В конце 60-х годов положение радикально изменилось. С одной стороны, усилилось чувство исторической или психоисторической разобщенности, разрыва преемственности с традиционными устоями и ценностями. С другой стороны, появилось множество новых культурных символов, которые с помощью средств массовой коммуникации легко преодолевают национальные границы, позволяя каждому индивиду ощущать связь не только со своими ближними, по и со всем остальным человечеством. В этих условиях индивид уже не может чувствовать себя автономной, замкнутой монадой. Ему гораздо ближе образ древнегреческого божества Протея, который постоянно менял обличье, становясь то медведем, то львом, то драконом, то огнем, то водой, а свой естественный облик сонливого старичка мог сохранять, только будучи схвачен и закован. Протеевский стиль жизни – бесконечный ряд экспериментов и новаций, каждый из которых может быть легко оставлен ради новых психологических поисков.

Эта модель сильно похожа на то, что Э.Эриксон назвал “диффузной” или “беспорядочной идентичностью” и часто сочетается с функциональными нарушениями психики. Однако “сам по себе протеевский стиль отнюдь не патологичен и является, по всей вероятности, вполне адаптивным для нашего времени, распространяясь на все стороны человеческого опыта” [27], подчеркивал Лифтон. Именно акцент на адаптивных, а не на негативных функциях “протеевского стиля” отличает его концепцию от взглядов неоромантических критиков “постиндустриального общества”.

Американский философ Дж.Огильви в книге с полемическим названием “Многомерный человек” (в противовес “одномерному человеку” Маркузе) поддерживает идею о “протеевской” множественности “Я”, но указывает, что представление о нескольких сменяющих друг друга “самостях” “свидетельствует о привязанности к традиционному понятию идентичности, согласно которому в каждый данный момент времени индивид должен иметь только одно “Я” [28]. По мнению Огильви, нужно идти дальше и признать не только необходимость смены идентичностей, но и постоянную многомерность и децентрализацию “самости”, которой соответствует социально-политический плюрализм и религиозный политеизм.

Переориентация с “закрытого” и стабильного “Я” на “открытое” и текучее тесно связана с влиянием восточных религиозно-философских канонов (дзэн-буддизм, йога, тибетский буддизм, учения Гюрджиева и Кришнамурти, веданта, суфизм, различные формы “гуманистического мистицизма”). Но дело не только во влияниях и заимствованиях.