Чейз (Погоня) - Дин Кунц

— Где у тебя запасные лампочки? — спросил он у Лински.

— Не скажу.

— Скажешь, никуда не денешься.

Судья молчал, злобно глядя на Чейза. Чейз заметил, что, как и было задумано, на шее у Судьи не оставалось синяков. Он надавил пальцами достаточно метко и быстро, чтобы серьезно повредить ткани.

Чейз три раза ударил Лински по лицу тыльной стороной ладони.

— В кухне под раковиной, за коробкой стирального порошка, — сказал Лински и спросил:

— Что ты хочешь всем этим доказать?

Чейз не ответил. Нашел лампочки, ввернул две в торшер, нажал выключатель, и они загорелись.

Вернувшись в кухню, он налил ведро воды, взял мыло, аммиачную жидкость от пятен и пакет молока — любимый пятновыводитель его матери — из холодильника. В гостиной, с помощью тряпки и всех трех веществ по очереди, он стер самые заметные пятна крови с ковра. Оставшиеся бледно-коричневые разводы терялись в длинном ворсе.

Потом он убрал все причиндалы, а тряпку тоже бросил в мусор.

После этого, встав посреди комнаты, он медленно осмотрел ее в поисках следов борьбы. Кровь он вытер, мебель поставил на свои места, битое стекло выбросил. Единственное, что могло привлечь внимание, — светлый квадрат в рамке сажи на стене, где висело зеркало.

Чейз вытащил из стены оба гвоздя; остались две едва заметные дырочки. Потом бумажным полотенцем прошелся по грязной раме, успешно затерев пятно на стене. Ясно, конечно, что здесь что-то висело, но можно подумать, будто сняли этот предмет несколько месяцев назад.

Судья наблюдал за его манипуляциями, не задавая больше вопросов.

Закончив, Чейз уселся на ручку кресла неподалеку от Судьи и сказал:

— У меня к тебе есть вопросы.

— Пошел к черту, — отрезал Судья.

— Почему?

— Я уже все объяснил.

— Объясни еще раз. — Чейзу казалось, что рука вот-вот отвалится, но сильная боль держала его начеку.

— Они были прелюбодеи, — сказал Лински. — Я следил за ними и наблюдал, пока не узнал наверняка.

— А почему тебя это беспокоило? Потому что Майк должен был быть твоим любовником?

Вероятно, Судья понял, что выхода нет, так же как нет надежды что-либо скрыть, и бесполезно отрицать свое сексуальное извращение. Он признался:

— Это был красивый мальчик, и я ему как будто нравился. Но я сделал колоссальную ошибку, попытавшись сблизиться с ним. Это стало у меня почти манией — его юность, грация, которую с возрастом теряют, улыбка, энтузиазм, жизненная энергия. Мне не следовало все это начинать.

— И поэтому ты убил его.

— Нет, — сказал Судья. — Началось все из-за этого, но потом приобрело гораздо более серьезный оборот. — В его глазах появилась искра нездорового интереса, болезненное возбуждение. — Став следить за ним, я увидел, какой он безнравственный — и как безнравственно все поколение. На меня произвели удручающее впечатление эти собачьи свадьбы в Канакауэе. Вскоре я со всей очевидностью понял, что необходимо предостеречь молодежь, а иначе страна падет, как пал когда-то Рим.

Чейз почувствовал усталость: он надеялся услышать что-нибудь более свежее и оригинальное. Но похоже, у всех сумасшедших одни и те же идеи.

— И ты в одиночку собрался изменить нравственность всего молодого поколения, лишь показав ему, что бывает с... прелюбодеями.

— Да, — сказал Судья. — Я знаю, что сам запятнан. Не думай, будто я слеп к собственной слабости. Но, начав этот крестовый поход, я бы смог расплатиться за собственные грехи и внести вклад в укрепление христианских устоев общества.

Чейз засмеялся.

— Не вижу ничего смешного, — сказал Судья.

— А я вижу. Тебе надо было познакомиться с родителями Майкла Карнса. Ты с ними никогда не встречался?

— Нет, — ответил Судья в недоумении. Чейз все еще смеялся, но вдруг понял, что это нездоровый смех, слишком вымученный и напряженный. Он перестал смеяться и посидел молча, стараясь овладеть собой. Потом спросил:

— А что Бренц?

— Я знал его — в библейском смысле слова.

— Он был твоим любовником? — уточнил Чейз.

— Да. Но это был мелочный, мерзкий тип, да к тому же грозил мне разоблачением. То, что он сам замешан, его не волновало. Он говорил, что ему наплевать, пусть хоть весь город знает.

— У него правильное отношение к своим пристрастиям, — заметил Чейз.

— Выставлять напоказ собственный грех, упиваться им? Это, по-твоему, здоровое отношение?

— Гомосексуализм — грех только для тех, кто хочет так думать, — сказал Чейз. — Для всех остальных это просто другой способ смотреть на мир.

— Ты испорчен, как и все остальные, — сказал Судья. — По крайней мере, я считаю его слабостью, чем он и является.

— Как давно вы с Бренцем были любовниками?

— Два года назад, — ответил Судья, — может, чуть раньше. После этого мы изредка виделись, но только по делам.

— Когда он позвонил тебе и рассказал, что я приходил и интересовался тобой?

— В воскресенье днем. Он назначил мне встречу в понедельник утром и сделал ошибку, намекнув, будто знает, в чем я замешан.

— А почему он не пошел прямо в полицию? Судья предпринял очередную безрезультатную попытку освободиться от веревки, потом, запыхавшись, откинулся на спинку стула. Когда он снова смог говорить, то произнес:

— Ему нужны были деньги. Однажды, два года назад, он точно так же грозился разоблачить меня, и тогда мне пришлось от него откупиться.

— Я думал, у него денег больше, чем у тебя, — удивился Чейз.

— Он игрок по натуре. Почуяв шанс, он не мог им не воспользоваться.

— Ты застрелил его из этого пистолета?

— Да.

— Где ты взял гранату?

Лицо Судьи на миг прояснилось.

— Я майор запаса. Летом у нас были маневры, и мне ничего не стоило стащить гранату из металлического ящика, где они хранились. Я решил, что она может пригодиться; так и случилось.

Чейз нашел в столовой бумагу и ручку, прихватил с журнального столика большую иллюстрированную книгу об Африке и принес это все в гостиную. Он положил книгу на колени Лински, на нее бумагу, а на бумагу — ручку и сказал:

— Я привязал тебе каждую руку отдельно. Сейчас я освобожу твою правую руку и продиктую признание, а ты его напишешь. Если попытаешься выкинуть какой-нибудь финт, я из тебя душу вытрясу. Ты мне веришь?

— Верю, — сказал Судья.

Чейз продиктовал признание, убедился, что оно написано правильно, и снова привязал руку Судьи. Книгу он вернул на журнальный столик, ручку положил в ящик письменного стола.

— Тебе, должно быть, ужасно интересно, — сказал Судья. — Не знаю, как ты нашел меня, но это, похоже, захватывающая история, как раз для первой полосы газеты.

— В газету это не попадет, — сказал Чейз. — Во всяком случае, то, что связано со мной.

— Чепуха, Чейз. Чистейшая чепуха. Ты же знаешь, что никуда тебе не деться от первой полосы. Даже если не хочешь в этом признаваться, ты — любитель рекламы, дешевый герой войны, который понюхал славы и теперь не может отвыкнуть.

— Нет, — возразил Чейз. — Ты ничего не понимаешь.

— Тебе нравится быть знаменитостью, верно? Ты убил всех этих женщин и детей...

— Не я один.

— А теперь каждый раз, когда в газете появляется твоя фотография, ты играешь на этом “геройстве”. Кавалер медали за доблесть. Что за комедия, Чейз. Ты отвратителен.

— Я не хотел этой медали, — признался Чейз. Он и сам не понимал, с чего это ему вздумалось оправдываться именно перед Судьей.

— Ну да.

— Именно так.

— Но ты взял ее и машину, да еще пошел на торжественный обед.

— Потому что так я мог быстрее всего с этим покончить и вернуться к нормальной жизни. Стоило мне от чего-нибудь отказаться, пресса стала бы в десять раз любопытнее.

— Все это рационализм.

— Ничего подобного! — рявкнул Чейз. — Черт возьми, к чему мне быть героем? Я просто хочу жить счастливо, как могу, как умею. Никакой я не герой.

— Почему ты не сказал этого журналистам? Чейз в волнении встал. Довольно, больше он не собирается обсуждать это.

— Ты правда собирался убить Гленду? — сменил он тему.

— Эту шлюху блондинку, с которой ты гуляешь?

— Гленду, — повторил Чейз.

— Конечно, — сказал Судья. — Она греховодница, как и ты, как и девчонка Элленби. И я все равно смогу вас убить, вас всех, вынести вам должный приговор.

— Да?

— Ты же, надеюсь, не думаешь, что меня посадят в тюрьму? Меня отправят в психиатрическую больницу, на лечение. Правда, если мне подсунут доктора Ковела, я подниму вой до небес. — Он смеялся до тех пор, пока не закашлялся и из глаз не потекли слезы. — Я выйду оттуда, может быть, через десять или пятнадцать лет. Не станут же меня там держать до смерти. — Он посмотрел на бумажку, лежащую у его ног. — К тому же ты силой заставил меня написать признание, и на суде это могут учесть.