Каким ты вернешься? Научно-фантастические повести и рассказы - Игорь Росоховатский

И все же в нашем веселье чувствовалась горьковатая примесь тревоги: какие еще опасности подстерегают нас в будущем? Мы не боялись их. Ведь с самого начала знали, на что шли. Но нужно быть готовым ко всему, как исследователям, перешагнувшим границу новых, неизведанных земель.

Степ Степаныч, как видно, долго собирался поговорить со мной о чем-то заветном, В тот вечер он решился.

— Послушай, — сказал Степ Степаныч, — пусть даже мы бессмертны — что из того? Бессмертны, но уязвимы. Чего стоит наша очень долгая жизнь, если ее так же легко разбить, как и обычную? Я не могу работать на плутоновских спутниках из-за большой радиации и вынужден посылать туда роботов; мой Николай Никитич не может освоить новую планету — это делает его КД. Женя не может водить звездолет, во всяком случае совершать сложные маневры — слишком велика скорость корабля и слишком медленны наши нервные реакции. Из водителей мы все равно превращаемся в пассажиров, из исследователей — в созерцателей, из добытчиков — в потребителей. Может быть, мы, люди, поставили перед собой невыполнимые цели, и бессмертие — не настоящий дар, а отсрочка?

Я возразил ему:

— Ты забываешь, что без удлинения жизни нам не удастся накопить достаточный опыт, необходимый для переделки организма.

Степ Степаныч сдвинул лохматые брови:

— Но подумай, в каких хрупких сосудах храним мы этот бесценный опыт? Стоят ли сосуды того, чтобы затрачивать столько усилий на их обновление? Может быть, истинный выход в том, чтобы сохранять содержимое, а не сосуды, и для этого перелить его в совершенно иную форму, созданную на иных принципах, из другого материала?

Это был не новый для меня вопрос. Его задавал себе я сам, и теперь я отвечал Степ Степанычу теми же доводами, которыми отвечал и себе, Уже было очень поздно, когда я вышел проводить гостей. У Юриной машины стояли его сын и Альта. Увидев нас, они умолкли, и поэтому я обратил на них больше внимания, чем обычно. Глаза молодых людей были устремлены на нас, и взгляды очень похожи. Можно было сказать, что они смотрели на нас одним взглядом.

Разряд боли ударил в мое сердце. Взглянув в их глаза, я с особенной остротой подумал: то, что случилось с Майей, отдаляет для них срок вступления в бессмертие. Насколько? Никто нам не разрешит, да и мы не имеем пока права рисковать и втягивать в опыт новых людей. И еще я вспомнил старую поговорку: «Горько детям переживать смерть родителей, но горе тем родителям, которые не умрут раньше детей своих». Неужели и это суждено вынести тем, кто пробивает дорогу в бессмертие? Неужели нам, нестареющим, придется увидеть, как наша дочь станет дряхлой старухой?

Прошло несколько дней, и Майя уже начала выходить из дому. Мы часто гуляли пешком по аллеям города — по сплошным зеленым коридорам, за которыми виднелись пластмассовые крыши домов. Шли к экспериментальному строительному центру, к Оазисам Ароматов и кварталам летающих домов. Здесь зелени не было, вместо деревьев невысокими столбиками подымались фотохимические установки. Между ними виднелись беседки. Там можно заказать себе любой воздух — от хвойно-лесного до морского…

Мы сели в беседке отдохнуть. Я смотрел на птиц, парящих высоко в синей пустоте, где нет для них никакой пищи, потом перевел взгляд на кормушки, расставленные у беседки, и внезапно понял одну истину, над которой раньше просто не размышлял. Мы знаем, что у животных есть лишь те инстинкты, без которых они не выживут. Природа умеет быть и экономной, А свободный полет птиц и все такое мы считаем красивыми словами, которые не определяют поведение живых существ. Но ведь свободный полет не случайность. Он запрограммирован природой. Для чего?

Для чего вот этим стремительным пернатым носиться в воздухе, совершая изящные пируэты, бесполезно, бесцельно растрачивая энергию, когда пища заготовлена для них в кормушках. Не означает ли это присутствие другого, высшего ряда инстинктов? Они просыпаются, когда удовлетворяются простейшие и необходимейшие инстинкты, когда животное спаслось от опасности, наелось и напилось. Считалось, что борьба за существование является чуть ли не единственным двигателем прогресса, совершенствования среди животных. Но и более сложные, можно сказать — возвышенные, инстинкты служат той же цели.

Их немало: инстинкт движения, инстинкт свободы, инстинкт любопытства…

Благодаря им животное быстрее накопляет опыт…

Я проводил взглядом кувыркающегося голубя и подумал: всегда ли мы, люди, знаем, чего захотим, когда наши насущные желания будут удовлетворены?

Какие новые желания проснутся в нас — и запрограммированные природой, и те, которые мы создадим сами?

Я нечетко помню день, когда постановлением Академии наук и правительства нам было разрешено перенести опыт на всех желающих. Этот день, казалось, не имел конца и был наполнен веселым хаосом: шквалом телефонных звонков, приветственными речами, водопадом аплодисментов… Уже в полдень меня всего ломило, и плечи болели, словно на них навалилась многопудовая тяжесть. Я понял, что это и называют «бременем славы».

Улыбки на лицах людей делали их похожими одно на другое, как цветущие деревья. Так сближает людей только очень большая радость или горе. Каждый старался сделать другому что-то приятное, и регулировщики ласково журили лихачей. И хотя в формулировках Академии наук наш опыт назывался опытом долголетня, в толпе все чаще мелькало слово, которое я упорно повторял в своих речах, — «бессмертие». И сам я верил в него. Верил, хотя и знал, что ученый не имеет права верить…

А радость перехлестывала через берега и несла меня — уже обессиленного — в своем потоке. Я уснул на рассвете на чужом плече так же спокойно, как в собственной постели. Последнее, что я запомнил, засыпая, — восторженный шепот: «Тише! Он спит…»

Серебряная амальгама волн колебалась над моей головой. Мы с Майей погружались все глубже и глубже. Знакомо ли вам ощущение, когда ясно чувствуешь каждый мускул и все они послушны воле? Создается впечатление удивительной радостной невесомости, и мы говорим, что за спиной выросли крылья.

Далеко на дне виднелось песчаное плато с редкими камнями.

Майя, прижав руки к бокам, изогнувшись, скользнула вниз.

Она помахала мне рукой. Перебирая ластами, я быстро подплыл к ней. Майя указывала куда-то рукой. Приглядевшись, я заметил нагромождение скал и темное отверстие подводной пещеры.

«Очевидно, это там…»-подумал я и вместе с Майей устремился вниз. Майя, обогнав меня, бесстрашно нырнула в пещеру. На миг она оказалась в узкой каменной пасти, готовой стиснуть и раздавить ее, затем исчезла из поля зрения. Когда я догнал ее, она уже включила прожектор, и стены пещеры сверкали всеми оттенками, фиолетово переливались мелкие ракушки, простые камни казались рубинами, сапфирами, опалами… Теперь я уже ощущал давление воды, особенно на грудь. Наверное, и Майе было не так уж легко, и мы подбадривали друг друга улыбками.