По ту сторону октября - Елена Бар

моста. Дальше пешком, необходимо проветрить мозги. Сгущались сумерки, над головой ветер гонял стаи туч, под ногами играли в салки опавшие листья.

Под сапогом хрустнул тонкий лёд, Елисеев остановился. Очень захотелось свернуть с пути и сделать крюк через Бограда. Почему бы и нет. В пустой квартире никто не ждёт, торопиться некуда.

Заросшая клёнами и акациями улица через треть версты упиралась реку. Немного не дойдя до набережной, он замедлил шаг возле Дома речника. Раньше тут стояла церковь, несколько лет назад её снесли и в этом году построили четырёхэтажный дом с колоннам – прочный, красивый, скоро сюда вселятся жильцы, семьи работников речного пароходства. Что там Семёнов говорил про туннели, церкви и усадьбы богачей? Надо проверить информацию.

Она появилась не понятно откуда. Сначала к привычным запахам опавших листьев, свежих досок и речной тины примешался аромат луговых цветов с чем-то сладковатым. Потом послышались лёгкие шаги. Елисеев обернулся. Рядом стояла удивительной красоты женщина, нет, молодая девушка в старинном русском барском платье, на голове – небольшой кокошник, из-под которого по левому плечу змеилась толстая коса.

Первая и самая очевидная мысль, что неподалеку проходит выступление народной самодеятельности, почему-то показалась нелепой. Что-то не так. Пересилив навалившееся оцепенение, Елисеев хрипло спросил, может ли он чем-то помочь.

Незнакомка, почему-то смотревшая до этого в район его груди, подняла глаза. Взгляд её был как осень, поздняя тоскливая осень, когда впереди лишь лютая зима, а лето никогда не наступит:

– Помоги мне проснуться.

Внезапно пошёл снег, мелкий, колкий, кусающий кожу.

– Сейчас не самое подходящее время для прогулок, погода портится, холодает. Лучше вам идти домой, там выспитесь.

– Я давно ищу дорогу домой…

– Вы заблудились? Скажите адрес, я провожу вас.

Девушка, словно не слыша его, продолжала:

– Ищу и не могу найти, мой дом теперь – лабиринт, надо мной земля, подо мной земля, вокруг земля…

– Гражданка, назовите адрес.

– Большая Трапезниковская. Но мне пути туда нет, меня не пускают. Это длинная зима, всё стынет-остывает…

На её лице снежинки не таяли. Елисеев понял, что царапнуло его внимание. Облачко пара на морозе! Его не было. Губы девушки не выдыхали пар. Расхожее выражение "земля уходит из-под ног" вдруг обрело смысл, всё вокруг стало зыбким, ненадёжным, завертелось…

– Растудыть твою в качель! Митяй, ты где вторую лодку оставил! – прогремело где-то сбоку.

Комиссар разлепил веки. Перед глазами качалась сухая травинка. Елисеев поднялся, удостоверился, что пистолет и улика на месте, и огляделся. Вокруг никого, а сам он стоит почему-то метрах в двадцати от места, где себя помнил, почти у самого берега. Внизу у воды сердитый голос ругал неведомого Митяя, лаяла собака, плескали вёсла. Мужчина отряхнулся и чихнул.

Нужно идти домой.

Минут через десять на мосту он уже окончательно пришёл в себя, хотя встреченная девица не выходила из головы. Скорее всего, это действительно артистка какая-нибудь, выпила после выступления и пошла искать приключений. Абсолютно недостойное поведение для комсомолки. Либо она вовсе сумасшедшая. Большая Трапезниковская! У улицы уже давно другое название, подобающее советскому городу. Недалеко тут, кстати… Елисеев потёр ушибленный лоб. Надо же так неудачно поскользнуться! Как последний растяпа. Хорошо, что без сотрясения, но, кажется, есть шишка.

Виски заломило, снова закружилась голова, пришлось ухватиться за перила. Внизу чернела Ангара, ближе к берегам подсвеченная жёлтыми огнями. Живая, движущаяся пучина завораживала, манила – скольких людей она приняла в свои холодные объятия за долгие века, сколько отправились туда по своей воле, скольким в этом помогли…

Знакомый осенний взгляд на бледном лице, что всех милее, всех румяней и белее, смотрел из глубины прямо в душу, заставлял всё ниже и ниже склоняться над бегущей водой, звал, наполнял ноющей тоской…

Тьфу ты, чёрт! Елисеев резко отпрянул от перил, трясущимися руками достал пачку "Казбека", нервно провёл спичкой по шершавому боку коробка, с третьего раза прикурил папиросу и затянулся так, словно вся его жизнь зависела от этого вдоха. Колотящееся о рёбра сердце потихоньку успокаивалось. Надо лучше высыпаться, вот что. Да. А ещё неплохо бы заглянуть к соседке-вдове, она давно зазывала, а то уже и девицы в кокошниках в реках мерещатся. Но сначала всё-таки выспаться.

***

Она пришла в его сон. Она всегда приходила, если дорога протоптана. К тем семерым путь был проложен золотом, её золотом. Они взяли чужое, они должны его отдать. И заплатить за свою жадность цену. Не ей – Тому-Что-Лежит-В-Глубине. Шесть уже стали её тенями, её названными мужьями, седьмой присоединится к ним этой ночью.

Но к этому живому и неспящему путь иной. Золото лишь помогло к нему прикоснуться, указало дорогу подобно клубку в тёмном лесу. Этот – воин, устремленный дух, горящее пламя, факел в лабиринте. Такой может пробудить, вытащить из тьмы на свет, ведь весна должна покинуть подземное царство и выйти из его чертогов к высоким небесам, а земля – зацвести. Но сам он, хоть и не спит, держит глаза закрытыми, его внутренний взор загорожен забралом, он слеп.

Она звала его сквозь туман, звала отчаянно, вложив в зов всю свою тоску. Он же стоял в белёсой пелене, вокруг его головы летали тусклые решётки, кубы, другие фигуры, они переплетались, создавали сложные структуры. Он видел только их и не видел её – настоящую её, а только отражение. Сердце же его было зрячим и горячим, но окованным решёткой – крепкой, ледяной. Ноги его стояли по щиколотку в тине, и водоросли тянулись вверх, колыхались, оплетали.

– Помоги мне проснуться! Разбуди меня! – позвала она. – Я устала жить среди теней. Но То-Что-Лежит-В-Глубине держит меня, не пускает. Оно жадное! Оно собирает угасающие людские искры тысячи лет, этот город стоит на костях, тут целое царство, и я здесь – царевна. Королевна, принесённая ему в жертву. Без имени, без отца, только земля, промёрзшая оцепеневшая земля.

***

Крепко связаны нам локти, попадёмся зверю в когти, меньше будет нам терпеть, легче будет умереть… Что я бормочу? Так, сталбыть, сказочку. Мне остались только сказки и сны. Не завязывайте мне глаза, я хочу видеть её, мою царевну, я уже её вижу. Она позади вас, она идёт ко мне, она рядом, она протягивает ру…

***

Выспаться не удалось. Всю ночь Елисеев метался то в кошмарах, то в тоскливых видениях. Просыпался, засыпал снова, погружаясь в неясную круговерть образов: отчаянные глаза царевны, шесть теней, к которым присоединилась седьмая, сводчатые каменные туннели с влажными сводами, подземный город, груды костей, а там, в глубине земли… Впрочем, что там, разглядеть не удавалось. Раз за разом