Крепкий ветер на Ямайке - Ричард Хьюз

чем выше они забирались над палубой, тем им было веселее. В тихую погоду Эдвард взял обыкновение подниматься на мачту и, пропустив перекладину под коленями, висеть на брасах, чтобы ощутить, как кровь приливает к голове. А еще кливер, который обычно был спущен, служил замечательным укрытием при игре в прятки: вы крепко зажимаете в кулаке тросы и марлини и закутываетесь в парусину. Однажды, подумав, что Эдвард спрятался там, и не догадавшись взглянуть на утлегарь, остальные дети высвободили линь и так сильно все вместе потянули за фал, что тот едва не сбросил Эдварда в море. Миф об акулах сильно преувеличивает реальную опасность: неправда, например, что они способны отхватить ногу прямо от бедра — их укусы разрывают, но не срезают начисто; когда они делают попытки атаковать, опытный пловец может легко держать их на отдалении сильными ударами по носу[8]; но все равно у такого маленького мальчика, как Эдвард, если он свалится за борт, мало надежды на спасение, так что за свою проделку все они получили суровый нагоняй.

Часто несколько этих толстых, как из резины сделанных, протуберанцев часами следуют за кораблем — возможно, именно в надежде на какую-нибудь такую шутовскую выходку. От акул, однако, есть и своя польза: как хорошо известно, “поймаешь акулу — поймаешь бриз”, и, если нужен ветер, матросы насаживают наживку на большой крюк и скоро уже втягивают акулу на борт с помощью лебедки. Чем крупнее добыча, тем сильнее ветер, на который можно надеяться; ее хвост приколачивают к утлегарю. Однажды они поймали просто-таки громадный экземпляр, и кто-то, вырезав акульи челюсти, выкинул их в корабельную уборную (никто на судне не был настолько неуклюж, чтобы пользоваться ею по прямому назначению), и все об этом позабыли. Однако как-то бурной ночью старый Хосе отправился туда и уселся прямо на эти торчащие кверху острия. Он завопил, как сумасшедший, а команда так потешалась по этому случаю, как не смеялась по поводу ни одной шутки за весь год, и даже Эмили подумала, что это было бы очень смешно, если бы не было так непристойно. Любого археолога, найди он мумию Хосе, поставила бы в тупик загадка, где он мог приобрести эти странные рубцы.

Судовая обезьянка тоже вносила немалую долю в развлечения морской жизни. Однажды несколько рыб-прилипал накрепко приклеились прямо к палубе, и она взялась их оттуда отдирать. После нескольких предварительных рывков она уперлась тремя лапами и хвостом в палубу и стала дергать их, как безумная. Но рыбы хоть бы шевельнулись. Команда собралась вокруг нее в кружок, и она чувствовала, что ее честь на кону: она обязана была удалить этих рыб любым способом. Поэтому, как ни омерзителен был ей, вегетарианке, их вкус, она уселась и слопала их всех до самых присосок, чем заслужила громкие аплодисменты.

Эдвард и Гарри часто заводили между собой разговор, как бы им отличиться в ближайшем бою. Иногда они даже устраивали нечто вроде репетиции: штурмовали камбуз, вопя страшными голосами, или взбирались вверх по такелажу и оттуда отдавали приказы опрокинуть противника в море. Как-то, когда они в очередной раз вступили в битву:

— У меня оружие — пистолет и сабля, — пропел Эдвард.

— А у меня оружие — ключ и полсвистка, — пропел более точный и прозаичный Гарри.

Они старались проводить эти репетиции, когда настоящих пиратов не было поблизости: не столько потому, что они так уж боялись критики со стороны профессионалов, сколько из-за того, что все еще не были полностью уверены, кто же они на самом деле; все дети чутьем понимали, как и Эмили, что лучше притвориться, что им ничего не известно — по сути, это убеждение было своего рода магическим верованием. Хотя зачастую Лора и Рейчел составляли некое волей случая возникшее единство и были единым божеством для Гарри, их внутренняя жизнь отличалась почти во всех отношениях.

Для обеих было делом принципа, как уже не раз отмечалось, не соглашаться друг с другом по любому пункту, но тут дело было еще и в разности натур. Рейчел были свойственны только два вида деятельности. Во-первых, дела домашние. Она никогда не бывала довольна жизнью, если ее не окружали все принадлежности домашнего хозяйства; она оставалась человеком домашним и семейным, где бы ни оказалась. Она снимала с истертой швабры клочки пакли и птичьего пуха, заворачивала в тряпочки и укладывала спать во всех укромных уголках и щелях. Из двадцати или тридцати ее малышей один Гуай никак не хотел засыпать — как трудно его утихомирить, когда он, наконец, поймет, что надо спать?! Ее материнские чувства распространялись даже на штырь для сращивания канатов, она садилась на марсе, укачивая его на руках и напевая вполголоса. Матросы старались не проходить внизу: если такое дитятко свалится с высоты, самый крепкий череп не устоит (несчастья в этом роде иногда случаются с непопулярными капитанами).

Кроме того, вряд ли остался хоть один предмет судового обихода, от брашпиля до подвесной люльки, который она не преобразила бы в какую-то мебель либо домашнюю утварь: стол, кровать, лампу, чайный сервиз — и не пометила бы как свою собственность, а уж к помеченному ею как ее собственность никто не смел прикасаться — если, конечно, она могла тому воспрепятствовать. Как бы пародируя Гоббса, она объявляла своим все, с чем сроднится ее воображение; и большая часть времени уходила у нее на гневные либо слезные претензии по поводу нарушения ее прав собственности.

Вторым ее увлечением была мораль. Этот ребенок имел необыкновенные, совершенно четкие и простые понятия о том, что такое Правильно и Неправильно, — это почти уже доходило до какой-то рано развившейся этической гениальности. Каждый поступок, ее ли самой или кого другого, немедленно оценивался как хороший либо плохой и бескомпромиссно одобрялся либо порицался. Сомнений она не испытывала никогда.

Для Эмили понятие Совести означало нечто совершенно иное. Она все еще лишь наполовину осознавала, каким тайным отличительным знаком отмечена ее душа, но сознание это пугало ее. У нее не было ясной интуиции Рейчел: она никогда не могла понять, не нарушает ли она невольно требований этой внутренней гарпии, Совести, и жила в страхе перед ее медными когтями, перед тем, что в любой момент эта птица может вылупиться из яйца. Когда она, бедное дитя, чувствовала, как эта скрытая сила начинает шевелиться в своем пренатальном сне, она заставляла свой ум переключаться на другие предметы, чтобы не дать себе даже осознать свой страх перед нею. Но она знала, в