«Если», 2002 № 04 - Майк Резник

— Вы начинали работать над фильмами по его замечательным вещам. «Великий поход за освобождение Индии» — гениальный фантасмагорический эпос: живые Боги, двойник Ленина! Вот уж где было бы всласть развернуться. А «Последние времена»…

— С тех пор как появилось экспертное жюри при Госкино, начались всякие фантасмагории. Ну, ладно, «Великий поход…» — история великолепная, но дорогущая, Госкино сегодня не потянет. Но «Последние времена» — средняя полоса, деревня, не так много персонажей. И на фоне того, что вышло за это время, не дать возможности осуществиться «Последним временам»! Ну не абсурд ли это?! Я понимаю — когда на свои деньги. Да снимайте вы что хотите! Но государственные деньги должны тратиться на государственные идеи, на те картины, которые укрепляют сообщность людей, живущих в этом государстве.

— У Валерия Залотухи были сугубо реалистические сценарии, а после — сплошная мистика. Что вы с ним сделали?

— Нет, здесь нельзя отрицать обоюдного влияния — по взгляду на мир мы очень близки с Валерой. Потому и сошлись, несмотря на разницу в характерах. Но тут важно — именно взаимно влиять. Я, видимо, что-то в него такое поселил, равно как и он в меня. Валера уникальный человек. Исключительный! Жалко, что мы с ним сняли мало.

— Я хотела предложить вам поговорить о том, как у вас в кино рождается вот это таинственное, фантастическое, инфернальное… Вот шел человек, споткнулся, упал. Поднял голову — а мир другой. Очень реальный мир, но эта его реальность и есть самое фантастическое, потому что ты попал во время, когда еще не родился, и видишь своих молодых маму и папу, и мамин живот, в котором ты еще привязан к пуповине… Или в «Спальном вагоне» — вроде бы ничего не происходит, просто поезд идет через лес, притормаживает слегка. Колеса стучат, кто-то на ходу спрыгивает, кто-то вскакивает. Ну чего особенного, казалось бы? Но музыка — совершенно бесовской речитатив. И появляется ощущение полной ирреальности происходящего.

— А мы так и задумывали! Специально так и делалось…

— Допустим, съемочная группа вас понимает. Но как можно объяснить композитору, что вы от него хотите?

— Боря Петров — талантливый человек. Как, например, он понял тему «Зеркала для героя». Я ему сказал — понимаешь, мне нужен голос оттуда. И он ответил: «Я знаю, что тебе надо — пойдем». И поставил Вагнера… Это — жизнь. Ты в нужное время в нужном месте встречаешься с людьми, которые на мир смотрят фактически твоими глазами. Это можно назвать везением, можно — Судьбой. Впрочем, и везение тоже Судьба.

— Да ведь и с оператором вам повезло.

— Да-а, Женечка Гребнев, покойный… В кино это особенно важно — найти своих. Писатель сел сочинять: что через него прошло, то и отразилось. А в кино нужно согласование очень многих людей. Со «Спальным вагоном» — это ж было хулиганство чистой воды. Возник перерыв — натуру ждали. Ну, мне на студии и предложили… Материал, честно говоря, ничего такого не предполагал. Но мы были молодые и хулиганистые… Все критики ломали головы: что означает появление в вагоне Сталина, пастуха с отарой, пионеров на марше?.. А я просто показал все жанры и темы кино, которое снималось в то время. И возникла аллегория времени, которое протекает, проходит сквозь этот поезд… И в фильме появился некий инфернальный подтекст, он, кстати, есть в каждой бытовой истории… Забавно, когда мне предложили делать сериал — продолжение «Знатоков», — авторы обратились с письменной просьбой к каналу, чтобы ни в коем случае не было ничего мистического. Я торжественно пообещал! А обманывать я не люблю: так что буквально — не будет. Но я там такой финал придумал!.. Я нашел образ, которого еще не было в нашем кино.

— Среди ваших фильмов самый громкий резонанс был у «Зеркала для героя». Почему оно так заинтриговало всех?

— В то время было модно плясать чечетку на гробе эпохи, всего поколения. Меня это, честно говоря, пугало, настораживало, раздражало. Потому что это поколение моих родителей, которых я любил, понимал и очень хорошо представлял себе их жизнь — она была человеческая, она была замечательная! Да, мой дед, мамин папа умер в лагерях — огромный мужчина, выше двух метров роста, — умер накануне выхода из лагеря… И все же мои родители были замечательными, живыми, любящими людьми — умеющими делиться любовью. Картина возникла, скорее, на моем противодействии потоку очернения. А конкретный адресат был — родители. Именно эта «мелодия» и привлекла людей к фильму. Счастливое тогда было время: кинотеатр «Октябрь», две с половиной тысячи зрителей за полночь разговаривали, не могли разойтись. Нас потом просто силой уже выставили… На этом фильме был мой максимальный контакт со зрителем.

Когда вышло «Зеркало…», люди были еще вместе. А когда вышел «Рой» — они только де юре еще оставались вместе, а де факто — уже нет. И они не способны были воспринять некую общую идею.

— Как вы с Валерием Залотухой писали этот первый совместный сценарий?

— Роман Алексеева был очень хорош! Но, как это ни парадоксально, чем лучше литература, тем труднее перевести ее на кинематографический язык. Я начал сам, но почувствовал, что не справляюсь, и позвал Валеру. Мы с ним познакомились после «Зеркала…» и сразу поняли, что, как говорится, созданы друг для друга, но повода для совместной работы до того не было. А тут я его позвал — хотя знал, что он категорически не любит работать по чужому материалу. Мы сидели в таежном поселке Зырянка под Томском и придумывали — параллельно со съемками… Это как раз то место, где была зона, в которой умер дед — но это же тайга, там уже никаких следов не нашли…

— Может, и это как-то повлияло… В фильме есть эпизод, когда Тимофей узнает, что жена ждет очередного ребенка, и похоже, наконец-то мальчика: он бросает руль, лодка кружится… Они обнимаются, смеются, они счастливы. Но вступает музыка — тема Судьбы, Рока? — камера отступает, становится виден противоположный берег, освещенный солнцем. А лодку медленно сносит к другому берегу — из света в тень. И река превращается в Стикс… В вашем фильме много таких символов…

— Я не люблю это слово, я предпочитаю — образы… Вы знаете, все это оказалось даже более суровой правдой, чем хотелось. Реальность переплюнула вымысел… Смерть единственных нормальных людей в семье, единственного отростка, который жил нормальной человеческой жизнью — это оказалось, к сожалению, слишком пророческим, слишком… И это меня огорчило больше всего…

— Фильм как бы перекликается с «Жертвоприношением» Андрея Тарковского. Там герой приносит жертву, сжигая свой любимый дом — чтобы спасти человечество. Ваш герой, вернувшийся после долгого отсутствия, сжигает свой — он словно мстит родовому гнездовищу, которое его не принимает.