Оборотни и вампиры - Ролан Вильнёв

После всего этого можно подумать, что я был также склонен причинять зло и живым; на самом же деле я, напротив, был очень кротким со всеми; я не обидел бы и ребенка. Кроме того, я уверен, что у меня нет ни единого врага; все унтер-офицеры любили меня за открытый и веселый нрав».

Такой ясный и точный в заявлении, сделанном им для Маршаля де Кальви,

Бертран, похоже, не оставил никаких записей, никаких сообщений, касающихся его прошлого. Его подражатели, число которых невозможно установить, так же немы, как и он сам. Нам, к примеру, неизвестны мотивы, которые побудили одного или нескольких осквернителей могил изнасиловать и убить в 1798 году от Рождества Христова молодую датчанку Гертруду Боденхофср.

«Если верить легенде, Гертруда была похоронена в состоянии летаргии. В ночь после похорон грабители трупов залезли в могилу, чтобы украсть драгоценности умершей. Когда один из злодеев вырывал у нее серьгу из уха, она от боли проснулась и села в своем гробу. Бандиты, нимало не взволнованные ужасной сценой, изнасиловали молодую женщину и убили ее заступом» («Монд» от 22 января 1953 года).

История, Эдгара По, которого преданность умершей матери сделала закомплексованным некрофилом, смущает не меньше. Мастерски излагая его психопатологический случай, Мари Бонапарт констатирует, что, в противоположность сержанту Бертрану, «чью историю детства очень любопытно было бы узнать, Эдгар По испытал сильнейшее подавление своей некрофилии. Не подавив ее, он предстал бы перед судом; подавив ее, Эдгар По, чья чувственность была равна Бертрановой, но заторможена по отношению к действиям, стал психопатом и поэтом, и это сочеталось в нем в тех же пропорциях, в каких смешивалось в нем болезненное возвращение вытесненного и художественная сублимация того, что, несомненно, из всех любовных сюжетов «сублимировать» труднее всего».

Ангел Смерти - постоянный спутник Ангела Необъяснимого в сочинениях По. Все мрачное, болезненное, описания разложившейся плоти, преждевременные захоронения доставляют наслаждение этому гениальному пьянице. То последний отпрыск семьи великих невротиков вовлечен во вторую агонию слишком поспешно уложенной в гроб сестры («Падение дома Аше-ров»). То некросадист, с которым автор отождествляет себя, идет осквернять могилу и вырывать зубы у любовницы-эпилептички, которую считал навеки утраченной («Береника»). Конечно, здесь речь идет об исключительном случае, но пример По далеко не уникален, ничего подобного... Роллина также помешан на преждевременных захоронениях и явлениях разложения.

НЕКРОФАГИЯ.

Сексуальный характер только что рассмотренных нами извращений, преобладающий в некрофилии, уже менее определенный в некросадизме, совершенно исчезает в некрофагии, их третьей, особенно сбивающей с толку разновидности.

«Некрофагизм вообще, — пишет Браун, — встречается при стольких видах помешательства, что это затрудняет определение его происхождения и мешает разобраться в чувствах и идеях, с ним связанных» («Journal of Mental Science», 1875).

Цивилизованный или, если хотите, западный человек заключает, поразмыслив, что между религией и жестоким разгулом может существовать связь. Однако он отказывается пойти дальше и допустить каннибализм. Тем самым он, даже не отдавая себе в этом отчета, отвергает нравы и обычаи своих далеких предков, которые приносили в жертву ближних, чтобы умилостивить силы природы или утолить мучительный голод. Сколько угодно говорите, что это мерзко, но не говорите, что это невкусно, ответил вождь Батта одному слишком непреклонному миссионеру. Где начинается мерзость? Вот в чем загвоздка. Всем нам, за исключением народов, которые еще и сегодня прибегают к священной антропофагии в тайных обществах или, соблюдая традицию, поедают ягодицы умерших из своего племени, каннибализм представляется омерзительным извращением вкуса. Конечно, неуверенность в будущем, войны, голод оправдывают случайное возвращение к убийству. Но существуют психопаты, которые намеренно стремятся ощутить вкус плоти и крови своих собратьев. Этих живых «вампиров» можно разделить на три категории в соответствии с тем, являются ли они жертвами тяжелой болезненной наследственности, развращены воспитанием или страдают странным извращением либидо.

К первой категории принадлежат тот обжора, который, по словам Сен Полена, ел сырых кур и выброшенную на свалку падаль,

Ср. Ле Луайе («История призраков». Книга II, гл. VII).

и тот тридцатилетний больной, весьма склонный к венерическим актам и копрофагии, который около 1849 года выкапывал мертвых, чтобы съесть их

внутренности. Подвергнутый допросу, он, между прочим, признался, что, подобно волку-оборотню, вполне мог бы напасть на заблудившегося ребенка. (Ср. Бертолле. «Медицинские архивы», T.VII).

Ко второй категории относятся преступники, которые, опять же подобно волкам, питаются останками своих жертв. Жрецы древней Мексики, люди-пантеры и люди-леопарды, которые испытывают нечто вроде приобретенной потребности питаться мясом, говорят, восхитительным на вкус, тоже принадлежат к ней, равно как и следующие — увы, европейские! — антропофаги:

Сауни Бин (Sawney Beane), его жена и их четырнадцать детей, которые за двадцать пять лет опустошили часть Шотландии и в 1435 году были казнены в Эдинбурге; Блез Ферраж, который около 1870 года в Пиренеях захватывал в плен путешественников, чтобы расчленять их тела, и послужил де Саду моделью для его исполина Мински;

. Шотландский разбойник, который в середине XIX века прививал свои дикие вкусы двенадцатилетней дочери. «А почему, — спрашивала она, —я должна испытывать отвращение? Если бы все знали вкус человеческого мяса, все ели бы своих детей» (цит. по Моро).

Джон Хей (Haigh) остается прототипом этих «вампиров», которые, не проявляя поначалу явных признаков болезни или помешательства, предаются, полностью осознавая свои действия, отвратительным привычкам. Лукавый и обольстительный фальсификатор и мифоман, Хей, возможно, страдавший дисметаболизмом гемоглобина, сделал в 1949 году в Лондоне признание, какому позавидовали бы Кюертен, Хаарманн и Ваше. Пианист-чародей и дьявольски романтичный, Хей тем не менее не отказывался полюбоваться зрелищем агонии своих жертв. Он через соломинку выпивал у них кровь, потом оставлял их растворяться в ванне из серной кислоты. Жиль де Ре, графиня Бато-ри и Гаэтано Маммоне, ясное дело, не знали этого способа, который, впрочем, сочли бы неэстетичным! Светский вампир Хей не удовольствовался описанием своих преступлений, он еще и раскрыл перед нами их психологические мотивы. Мегаломан, как многие мошенники, он не сомневался в своей безнаказанности, которой обязан был божественному покровительству, и уверял, что совершает свои убийства, чтобы приблизиться к некоему мистическому идеалу. Дорожная авария, во время которой он стал слизывать кровь, струившуюся из раны на его голове, заставила его ощутить эмоциональное потрясение, вовсе не явившееся неожиданностью. В самом деле, почва для него была подготовлена, поскольку Хей в молодости нарочно резал себе пальцы, чтобы сосать кровь. Он находил ее вкус несказанным и видел ее повсюду, даже в чудовищных снах, которыми сладострастно упивался:

«Я видел лес распятий, которые постепенно превращались в деревья. Сначала мне показалось, что с веток стекает роса или капли дождя. Но, приблизившись, я понял, что это кровь. Внезапно весь лес принялся извиваться, и деревья стали истекать кровью. Она сочилась из стволов. Она, такая красная, текла с ветвей. Мне казалось, будто я слабею, теряю все силы. Я увидел человека, который переходил от дерева к дереву, собирая кровь. Когда чаша наполнилась, он приблизился ко мне и сказал: «Выпейте!» Но я был парализован. Сон рассеялся. Но я все еще ощущал слабость и всем своим существом стремился к чаше. Я проснулся в полукоматозном состоянии. Я все еще видел руку, протягивавшую мне чашу, которую я не мог

взять, и эта ужасная жажда, какой ни один человек сегодня не знает, навсегда поселилась во мне».

Цитата, извлеченная из перевода исповеди Джона Хея, опубликованного «Франс-Диманш», №154, от 14 августа 1949 года.

Хею девять раз подряд удалось утолить эту исступленную жажду, а затем общество при помощи веревки дало ему понять, как мало его вампирские вкусы соответствуют священным принципам буржуазной морали. В самом деле, это любопытно! Англия, после Франции и Венгрии, в наши дни стала излюбленным местом пребывания для одержимых самыми извращенными навязчивыми идеями! Нам остается, наконец, исследовать случай некоторых невротиков - не преступников, - у которых вид и запах крови возбуждают или обостряют сексуальное влечение. Эти больные, в основном садомазохисты, которых можно было бы определить как «вампиров-идеалистов» или мечтателей, все же не способны убить ради того, чтобы насытиться куском трупа. Дикие нравы Ваше, грубость Менесклу им противны, но они готовы восхищаться Хеем, чьи утонченные наслаждения близки к их постыдным желаниям. Удовлетворение, которое они получают, подобно сосанию вампира, и дает мифу правдоподобную основу, которая опять же объясняет универсальность его распространения.