Сын земли чужой: Пленённый чужой страной, Большая игра - Джеймс Олдридж

Руперт неуверенно молчал.

— Пожалуй… «Холодная война» ведь и в самом деле идет, что тут спорить!

— Возьми, например, твою работу. Почти все метеорологические исследования имеют военное значение, особенно твоя последняя работа в Арктике. Изучение верхних слоев атмосферы вблизи от полюса дает ключ к проблеме радиоактивных осадков.

— Верно.

— Тебя это смущало? Ты это считал нецелесообразным?

— Ничуть. Быть может, все это и в самом деле неотъемлемая часть общественного процесса. С такой постановкой вопроса я могу согласиться. Я не идиот, не пацифист и не политический недоумок. Я знаю, борьба идет острая.

— Значит, ты должен со мной согласиться, когда я говорю, что мы просто придаток нашего общества и пытаемся сделать то же, что и оно: выжить.

— Я не опровергаю общественной ценности работы разведчика, — сказал Руперт. — Она необходима. Но это не значит, что я хочу принимать в ней участие.

— А почему нет?

— Сам толком не знаю. Никому не хочется быть шпионом. Это естественное занятие во время войны, но оно дурно пахнет в мирное время.

— Какое же сейчас мирное время? Неужели ты этого не видишь? И к тому же тебе эта работа даст все, чего ты ищешь. Если ты к нам пойдешь, ты будешь жить, как человек совершенно независимый. Я знаю, что могу на тебя положиться, а ты сможешь до конца использовать все, что тебе дано от бога. И даже развить свои способности. Ведь говоря серьезно, ты, может быть, первый раз в жизни станешь полезным, активным членом общества.

Руперт рассмеялся.

— Послушать вас, все это звучит крайне соблазнительно! Но не надо преувеличивать.

— Нет. Я не преувеличиваю. Это самое увлекательное занятие, о котором может мечтать человек. Почти неограниченное поле деятельности: область, которую предстоит изучить, беспредельна, работе нет конца. Поверь, Руперт, как только ты научишься смотреть на людей и на страну глазами истинного разведчика, каким мы его себе мыслим, прощупывать ее кончиками стратегических нервов, ты никогда уже не бросишь этой работы. Все остальное покажется тебе скучным. Ты увидишь каждую страну, даже свою собственную, совсем в другом свете. Твоя восприимчивость необычайно возрастет. Уверяю тебя, это изумительная, высокоинтеллектуальная и очень нужная работа.

— Я вам верю, — сказал Руперт. — Но не думаю, чтобы из меня вышел ловкий шпион.

— Откуда гы знаешь, пока не попробовал?

— Дайте мне подумать.

— Тогда будем считать, что предварительно мы договорились, — сказал адмирал.

— Не ловите меня на слове, — возразил Руперт. — Позвольте сперва оглядеться, а потом я дам ответ. Я хочу посмотреть на все это своими глазами.

— Ну, а в принципе ты согласен?

— Что ж. Предположим…

— И если кто-нибудь из наших людей обратится к тебе в Москве с какой-нибудь просьбой, ты уж ему помоги. Тут ведь все важно, каждая мелочь.

— Постараюсь, — не раздумывая, бросил Руперт.

— Отлично. Я рад, что ты теперь с нами, Руперт.

Руперт не был уверен, что он так уж целиком с ними. И тем не менее, когда после чая, за которым разговор перешел на семейные дела, Руперт вышел в парк, он вдруг, к своему удивлению, почувствовал: то, о чем говорил ему адмирал, занимает его мысли и щекочет воображение.

Ну что ж, может быть, дело это и в самом деле увлекательное.

Часть третья

Они отплыли из лондонского порта на белом русском турбоэлектроходе «Балтика», и пока он отходил от пристани, Маевский, под аккомпанемент веселых маршей судового радио, кричал им снизу длинные напутствия. Джо, держа в руках большой букет, преподнесенный Маевским, косилась на русских матросов, русского капитана и русских стюардесс с опаской и подозрением, сомневаясь, сумеют ли они управиться с таким судном. Матросы глядели молодцами — все матросы всегда глядят молодцами, — но командный состав был совсем не похож на английский. Капитан и его помощники держались слишком просто — и не на английский манер просто, а на свой собственный, то есть как-то даже небрежно. Стюардессы опекали пассажиров по-родственному.

Джо заранее знала, что все здесь будет не по ней.

— Фу, как это старомодно! — сказала она, увидев, что койки завешены зелеными плюшевыми занавесками.

Им отвели три смежных каюты, и все на судне относились к Руперту с вниманием и интересом. Они взяли с собой Анджелину, без которой Джо не могла обойтись, и она спала с детьми в трехместной каюте. У Джо и Рупера была своя каюта, а кроме того, в их распоряжение предоставили еще одну, про запас.

— На случай, если мистер Ройс захочет отдохнуть, — сказал помощник капитана.

Как они не похожи на французских, итальянских, американских или английских моряков, думала Джо. Хотя на судне не было никакой суеты, и когда они вышли в море, могло показаться, что турбоэлектроход управляется сам собой. Джо никак не могла успокоиться.

— Ты лучше посмотри, какое красивое судно, — утешал ее Руперт. — Построили его в Голландии, но они хорошо его содержат.

— Чего-то здесь не хватает, — ворчала Джо.

Они миновали Копенгаген в воскресенье; зеленые шпили, пологие пляжи, красные крыши, маленькие яхты, бензохранилища компании «Эссо» — все дышало таким европейским комфортом, что Джо чуть не расплакалась: ведь это было их прощание с Европой. Ночью мимо них проплывали красные огоньки кораблей, бороздивших Балтику: советских траулеров, маленьких лесовозов с обрубленной кормой, турбоэлектрохода, точно такого, на каком находились они. Море было тихое, серое, северное. Но когда Джо увидела ленинградский порт — четко работающий, чистый, в то же время какой-то суровый, неприветливый, со зданиями, явно нуждающимися в покраске, — она вцепилась в рукав Руперта.

— Как все здесь мрачно, — шепнула она.

Русские женщины на палубе принялись махать платочками и перекликаться с теми, кто стоял на берегу; их счастливые звонкие голоса словно выражали радость избавления от непривычного, чуждого мира. Наконец-то они дома! Джо глядела вниз и, несмотря на веселую музыку маршей, твердо знала, что ей здесь не понравится.

— Мне это почему-то напоминает войну, — сказала она Руперту.

█

Алексей Водопьянов, его жена и четверо мужчин в длинных широких серых плащах встретили их в Москве, на Ленинградском вокзале. Руперт успел убедиться, что все его представления о России подтверждаются и одновременно опровергаются: легче всего было относиться к ней так, как требовал адмирал Лилл. Но Руперт почувствовал, что его уже влечет к этой стране.

Он очень обрадовался, увидев Алексея, — тот громогласно его приветствовал, с трудом ковыляя навстречу на негнущихся и все еще непослушных ногах. Он обнял Руперта, прижимаясь к нему шершавыми щеками и заливаясь смехом, словно это был самый счастливый день его жизни. Руперт слегка отстранился. Алексей снова сжал его в объятиях, приговаривая:

— Руперт, а, Руперт!.. Ну-ну-ну!

— Здравствуйте, Алексей, — сказал, наконец, Руперт.

Они стояли, разглядывая друг друга, и Руперт был поражен тем, что Алексей такой коренастый и приземистый. Потом он вспомнил, что никогда еще не видел Алексея на ногах. Его большое широкое лицо и копна черных непокорных волос, его могучие объятия свидетельствовали о том, что Алексей поправился, жизнь и дружелюбие били в нем ключом. На лацкане пиджака сверкали две Золотые Звезды, и Руперт удивился, что их две.

Алексей, позабыв обо всем, глядел Руперту в глаза и ожидал ответного изъявления чувств; но Руперт вдруг спохватился, что пора всех перезнакомить. Джо, дети, Анджелина, жена Алексея и его друзья молча стояли рядом.

— Джо, — поспешно сказал Руперт, беря ее за руку, — это Алексей Водопьянов.

Алексей с трудом сделал шаг вперед. Руперт заметил, что Джо в испуге отшатнулась, боясь, что ей грозят эти медвежьи объятия, но Алексей протянул ей руку.

— Здравствуйте! — воскликнул он. — Ах вот и они, ваши дети, Руперт! — Повернувшись к жене, он окликнул ее: — Нина!

Руперт только теперь разглядел хрупкую, привлекательную, но, как ему показалось, чересчур строгую и старомодно одетую молодую женщину, которая смотрела на него с таким откровенным любопытством, что он смутился. Она твердо, не по-женски пожала ему руку, да и в лице у нее не было и тени женского кокетства.

— Я рада с вами познакомиться, — серьезно сказала она, сдерживая волнение.

Она как-то неловко поцеловала детей и протянула Джо большой букет хризантем.

— Ну, — закричал Алексей и повернулся, словно вдруг вспомнив о своих обязанностях, — а это мои друзья. Саша! — позвал он, и вперед вышел самый рослый из его спутников. Алексей что-то произнес по-русски, потом, обняв одной рукой Сашу, добавил по-английски: — Это мой друг. Старый летчик нашего министерства, Александр Сергеевич Некрасов. Борис! — окликнул он и обнял второго. — Это тоже старый летчик, правда, не из нашего министерства, но все равно летчик, Борис Леонтьевич Горский. А вот тоже мой большой друг, знаменитый в Арктике человек: побывал со Шмидтом но льдине, да где только его не было! Тоже Борис — Борис Аполлонович Оржиноковский…