Никто не выйдет отсюда живым - Джерри Хопкинс

И всё окончено для неизвестного солдата,

Всё окончено для неизвестного солдата.

Следует звук марширующих ног – это Джим, Рэй и Робби начинают шагать в унисон, а Джон обеспечивает соответствующий маршевый ритм на барабанах. Рэй отсчитывал такты.

Хат

Хат

Хат хо хи ап

Хат

Хат

Хат хо хи ап

Хат

Хат

Хат хо хи ап

Рота

Стой

Марширование прекратилось, и Джим принял образ приговорённого к расстрелу. Секунда молчания, все глаза смотрят на него: руки за спиной, будто связанные, голову он держит высоко, грудь гордо выпячена вперёд.

Це-е-е-лься!

Пли!

Длинное барабанное соло, а затем Джон обычно ломал барабанную палочку об обод барабана, изображая выстрел. Одновременно Джим резко сгибался пополам, как если бы в него попали, и как подкошенный падал на пол. Ещё одна, более длительная пауза, а потом возобновлялся звук непостижимого органа Рэя, а из всё ещё корчащейся на полу сцены фигуры исходил торжественный голос.

Сделай могилу для неизвестного солдата

Удобно устроившегося во впадине твоего плеча

Неизвестный солдат…

Снова возобновляется празднование. Джим, радостно подтанцовывая, выкрикивал:

Всё окончено!

Война окончена!

Всё окончено!

Война окончена!

В этот период написана и вторая антивоенная песня Джима – она станет со временем его самым воинственным произведением – непонятая почти никем, потому что все слышали только первые две строфы.

Пять к одному, baby,

Один из пяти.

Никто не выйдет отсюда живым.

Ты получишь своё, baby,

Я получу своё.

Давай сделаем это, baby,

Давай попробуем.

Старое стареет,

А молодое усиливается.

Можно взять неделю,

А может, и больше.

Они превосходят оружием,

Но мы возьмём числом.

Мы победим, да,

Мы берём верх.

Давай!

Песня названа по своей первой строчке, “Пять к одному” – этого Джим не объяснял. Идея Пола Ротшильда такова: “Пять к одному – то же самое, что одна шестая, приблизительная пропорция чёрных и белых в США, а одна пятая, помнится, – пропорция курящих допинг в Лос-Анджелесе”. Но Джим, где бы его об этом не спрашивали, всегда говорил, что не считает эту песню политической.

Услышанная в целости, песня кажется пародией на всю наивную революционную риторику, слышимую на улицах и читаемую в андеграундной прессе конца 60-х. Эта интерпретация вполне подтверждается последней строфой – той самой, которой аудитория Джима уделяла мало внимания. Здесь он обращался к некоторой части своих молодых поклонников, к компании “хиппи / детей цветов”, число которых увеличивалось на глазах попрошайничающих на городских тротуарах у стен любого концертного зала.

Твои дни танцев окончены, baby,

Ночь тянется рядом.

Тени вечера пройдут через годы.

Ты идёшь по полу с цветком в руке,

Пытаясь сказать то, чего никто не понимает,

Продать своё время за горсть десятицентовых монет.

Нельзя сказать, что Джим совсем повернулся спиной к “поколению любви”, из которого группа развивалась. “Мы все действительно верили в это, – говорит Рэй. – Когда мы играли в “Whiskey a Go Go”, мы верили, что – эй, парень, мы трахаем всю страну, мы перевернём её, мы сделаем совершенное общество”.

Сам Джим говорил в 1969-м году: “С исторически выгодной позиции, возможно, это будет выглядеть как период трубадуров во Франции. Я уверен, что это будет выглядеть невероятно романтично. Я думаю, мы будем казаться будущим поколениям очень хорошими, потому что происходит много перемен, и мы чутко реагируем на них”. Это было, как он говорил, культурным и духовным Ренессансом, “как то, что случилось в Европе в конце чумы, которая уничтожила половину населения. Люди танцевали, носили разноцветные одежды. Это было невероятное весеннее время ”.

Как бы сильно ни симпатизировал Джим своим юным поклонникам, всё же во многих важных аспектах он сильно от них отличался. Не как “типичный” хиппи, Джим считал астрологию псевдонаукой, отвергал концепцию всеобщего единения личностей и не обнаруживал интереса к вегетарианству, потому что религиозный пыл часто проповедовал диету. Это было, как он говорил, догмой, и не находил ей применения.

Образование Джима, его ум и происхождение ещё больше отделяли его от многих поклонников. Выпускник колледжа (не бросивший его), ненасытный читатель с высокоразвитым католическим вкусом, он едва ли был непосредственным, буквальным, истинным человеком Маршалла МакЛухана. Нравилось ему это или нет, но он был очевидным продуктом южной семьи выше среднего класса: очаровательным, целеустремлённым и во многих случаях политически консервативным. Например, он смотрел свысока на самых благосостоятельных претендентов – с тем же презрением, которое он испытывал к длинноволосым попрошайкам, критикумым в “Пять к одному”.

Ещё одним водоразделом между Джимом и его поклонниками был его путь от наркотиков к алкоголю. Выпивки к этому времени приобретали почти мифические пропорции.

У Эшера Дэнна была такая теория: если они с Джимом напивались ночью перед важным концертом, то это пройдёт и во время выступления Джим будет относительно трезвым. Эта теория не сработала ноябрьским вечером, когда “Doors” выступали в “Winterland” Билла Грэхэма в Сан -Франциско. Джим пил с Эшем в гостиничном баре с трёх до восьми: возможно, десять или двенадцать порций. Затем они присоединились к Тодду Шиффману, который купил ещё одну порцию, прежде чем впихнуть их в машину и отвезти на Филмор Авеню, причём во время поездки Джим буквально брызгал непристойностями.

Ты думаешь, он сможет выйти на сцену? – спросил Тодд.

Конечно, – сказал Эшер Дэнн. – Когда он напивается так, как сейчас, он лучше выступает.

Это было правдой лишь отчасти: когда он был пьян, он часто давал свои лучшие концерты; но, когда он был пьян, он давал также и некоторые из худших концертов.

Лимузин подъехал к стоянке. Появился Билл Грэхэм.

Где, чёрт возьми, вы были? – воскликнул он.

Мы здесь, Билл, – сказал Эшер, очевидно, такой же пьяный, как и Джим. – Мы не опоздали на концерт.

Лицо Грэхэма превратилось в маску, и он закричал:

По контракту группа должна была быть здесь ещё час назад: это значит, все четыре члена группы! В том числе и Джим Моррисон! – Грэхэм пальцем указал на Джима. – Он пьян, не так ли?

С того момента, как Джим поднялся на сцену, творился хаос. Толпа была в экстазе обожающая, застывшая. Джим бегал по сцене, сводя с ума осветителей на балконе. Он вставал на самый край высокой сцены, раскачиваясь над осветительными приборами в оркестровой яме, вертя микрофономкак верёвкой, со свистом носящейся над головами зрителей. Перед сценой была давка.