Оттепель. Инеем души твоей коснусь - Ирина Лазаревна Муравьева

Федор Андреич уже сидел в гримерке перед зеркалом, и Лида с Женей колдовали над ним, находясь под строгим присмотром Регины Марковны.

— Картошку сырую ему на лицо, — негромко говорила Женя. — И льдом оботри.

— Рубашечку, Федор Андреич, сымайте, — певуче уговаривала Лида. — Рубашечку сымем, штанишки приспустим, расслабимся… Я вам массажик сейчас…

И впилась пухлыми пальчиками с ярко-красными ногтями в обмякшее тело режиссера. Кривицкий закрыл глаза.

— Лимон ему выжали? В чай-то?

— А как же! Чайку вот, с лимончиком, Федор Андреич… Таблеточку… Вот! Ну? Уже полегчало?

Кривицкий безвольно помотал головой. Скупая мужская слеза быстро скатилась по его покрытому сырыми картофельными дольками лицу.

Итальянцы в составе четырех человек приехали после обеда. Любопытные сотрудники «Мосфильма» высыпали из своих павильонов и кабинетов, столпились у лифта, оставили в тарелках недоеденное, а в чашках и стаканах недопитое и теперь приветствовали заграничных товарищей с той простодушной радостью, с которой дореволюционные крестьяне, нарядные и трезвые, приветствовали своего барина, приехавшего из столицы. Самое сильное восхищение — как у мужчин, так и у женщин — вызвала неподражаемая Софи Лорен. Она была в черной, обтягивающей ее высокую грудь и удивительно тонкую талию кофточке и белой, с узкой золотой полоской по подолу юбке. Темно-серые, с поволокой глаза ее заглядывали прямо в душу. В павильоне Кривицкого при ее появлении на секунду повисло молчание, но тут же оно взорвалось аплодисментами. Софи быстро и небрежно захлопала в ответ, ослепляя всех собравшихся яркой, как солнце, улыбкой. Геннадий Будник припал к ее унизанной кольцами руке:

— Sono felice, Sofia! [1]

— Но ancho! [2] — ответила Софи Лорен.

Внезапное появление режиссера Кривицкого помешало этим двоим до конца выразить свои чувства. Здоровый, красивый, похрустывающий белоснежной рубашкой, молодой и сильный, как олень, ворвался Кривицкий, раскинул объятья:

— Софи, дорогая моя! — крепко расцеловав итальянскую актрису, воскликнул Кривицкий. — Ну, как добралась?

Растерянная переводчица начала было переводить, но Федор Андреич замахал на нее обеими руками:

— Без вас разберемся! Мы старые приятели! Ну, как дела, Соня? Te amo, ей-богу!

Софи Лорен оглянулась на своих спутников. Те, судя по всему, полностью попали под обаяние Федора Андреича и только смеялись и щурились.

— А как вас тут кормят? — не унимался режиссер. — Ходили в «Арагви»?

Переводчица не утерпела и вопрос про «Арагви» все-таки перевела. Софи засмеялась и подняла кверху большой палец.

— Сейчас вам представлю своих. Ты, Соня, смотри, какие актрисы! Марьяна Пичугина. Ну? Хороша?

Софи Лорен поцеловалась с Марьяной. Кривицкий тут же подвел к ней слегка побледневшую Ингу.

— А это звезда, так сказать, отечественного кинематографа! Инга Хрусталева. Она тоже занята в моем фильме. Где фотограф-то у нас? Куда он подевался?

Подскочил, тряся львиной гривой, фотограф.

— Маркуша, давай сперва женщин! — распорядился Федор Андреич. — Софи в середине!

Три красавицы, лучезарно улыбаясь, обхватили друг друга за талии, прижались щеками. Вокруг все захлопали.

— Теперь меня с Соней! — потребовал Кривицкий.

— Нет, Соню со мной! — вмешался Будник. — Софи! Sono Marcello Mastroianni Russo! [3]

Вдоволь нафотографировавшись и нацеловавшись, гости попросили разрешения хотя бы полчаса посидеть на съемках.

— Рабочий момент очень им интересен! — фальшиво улыбаясь, сообщила переводчица. — Хотят, чтобы вы опытом поделились.

— Егор! — громовым голосом приказал Федор Андреич. — Давай танцевальную сцену!

Выкатили пруд с лебедями и кувшинками, мостик через ручей, добротный крестьянский дом, похожий на торт, — пряничный, с сахарными окошками, в который злая ведьма из немецкой сказки заманила Ганса и Гретель, — мужская массовка из балета (белые шелковые рубашки с закатанными рукавами, темно-зеленые, под цвет листьев, шаровары!) расположилась слева от пруда, женская (белые блузки, темно-красные юбки, черные чулки!) — справа. На мостик вышли Инга, Марьяна и Будник. Инга протянула руки к правой массовке, Марьяна — к левой, а Будник к обеим, к Марьяне и Инге, и начался танец. Танцевали, перебегая с мостика на берег пруда, рвали белоснежные кувшинки, плескали друг в друга водой и смеялись. Мячину, наблюдающему со стороны, показалось, что фильм даже, может быть, и недурен. Кривицкий сначала смотрел с недоумением — сцена ставилась без него, — потом расслабился и только для виду бросал иногда отрывистые замечания:

— Геннадий Петрович, не хлопочи лицом!

Или:

— Держи темп, Марьяна!

Но сцена получилась отличной, любой Голливуд позавидует. Софи Лорен сказала, что такой фильм — это гигантский шаг навстречу современным исканиям лучших мировых кинематографистов.

— Кто ищет, найдет! — подмигнул ей Кривицкий.

— А ваши костюмы! — вмешался один из гостей. — Ведь это же просто шедевр! Шедевр! Отличный дизайнер!

— Сашок, подойди! — встрепенулся Федор Андреич. — Художник Пичугин. Любите и жалуйте.

Софи протянула зардевшемуся, как девушка, Санче свою руку:

— Bravissimo! Bravo!

На прощанье принесли холодного шампанского с конфетами «А ну-ка, отними». Софи съела половинку конфеты, а другую половинку аккуратно завернула и спрятала в сумочку. Наконец распрощались. Пронин велел Кривицкому немедленно зайти к нему в кабинет. Кривицкий вернулся с такими красными щеками, как будто директор «Мосфильма» надавал ему пощечин. Но, судя по радостному, торжественному и хитрому выражению лица Федора Андреича, драки не было.

— Такие дела начинаем, товарищи, что слов просто нет! Италия — наша, а может, и Франция!

— И ничего в ней нет такого особенного, — грустно заметила Люся Полынина. — Богатая баба, вся как отлакированная. И юбка что надо, и туфли, и сумка. И кремы другие. Помада другая. Конечно, красивая. Я же не спорю. Но вот у нас во дворе была Нинка, еврейка, я с ней в одном классе училась. Похожа на нее, только еще лучше. Ей если так же глаза накрасить, так точно будет даже лучше. А замуж вышла, трое детей, муж не просыхает… Вся красота закончилась!

— Люся! — вдруг застенчиво спросил Пичугин. — А что ты сама-то все в одних ковбойках ходишь? Ты сама не знаешь, что ты тоже очень красивая. Хочешь, я тебе за ночь платье сошью?

Люся подняла на него глаза, которые вдруг так сильно и неожиданно наполнились счастливыми слезами, что тем, которые заметили это, стало слегка неловко.

— Зайдем в примерочную, я мерки сниму, — наивно предложил он. — Завтра получишь платье.

— Санча, погоди! — Руслан схватил Пичугина за рукав. — Мы же с тобой договорились в «Шашлычной» посидеть, ты мне обещал про основные направления в дизайне рассказать!

— Да мерки снять — десять минут! — отозвался Пичугин. — А дальше я твой на весь вечер!

В примерочной Люся волновалась так, что при каждом прикосновении потертого сантиметра к коже покрывалась холодным потом.

— Ну вот. Все готово. Увидимся завтра, — бодро сказал он и чмокнул ее в пылающую щеку. — Надеюсь, понравится!

И убежал, улетел, понесся к своему Руслану, которому позарез необходимы