Эмили из Молодого Месяца. Восхождение - Люси Монтгомери

Предстоящая постановка вызвала в Шрузбури немалый ажиотаж. Никогда еще ученики местной средней школы не решались на осуществление столь масштабного проекта. Стало известно, что вечерним поездом из Шарлоттауна, чтобы посмотреть представление, приедет большая группа студентов королевской учительской семинарии. Услышав это, актеры взволновались не на шутку. Учащиеся королевской семинарии обладали большим опытом по части подобных постановок. Несомненно, они ехали критиковать. Так что каждый член труппы был одержим желанием добиться того, чтобы спектакль прошел не хуже, чем все те, которые ставили в семинарии, и прилагал все усилия для достижения этой заветной цели. В работе над ролями им помогала сестра Кейт Эррол, выпускница школы драматического искусства, и, когда наконец все было готово и настал вечер спектакля, во многих домах и пансионах Шрузбури царило глубокое волнение.

Стоя в своей маленькой, освещенной свечами комнате, Эмили смотрела на «Эмили в зеркале» с явным удовлетворением — удовлетворением, которое было вполне оправданно. Пепельно-розовое платье подчеркивало яркий румянец на щеках и темную глубину серых глаз, а маленький венок из серебряных листиков на черных волосах придавал ей вид юной дриады. Однако дриадой она себя не чувствовала. Тетя Рут велела ей снять кружевные чулки и надеть кашемировые... и даже попыталась заставить ее надеть шерстяные, но, потерпев поражение, взяла реванш, настояв на фланелевой нижней юбке.

«Какая она толстая и уродливая!»— с отвращением сказала про себя Эмили... имея в виду, разумеется, нижнюю юбку. Но юбки в те времена носили широкие, и стройная Эмили могла надеть даже толстую фланелевую нижнюю юбку без всякого ущерба для своей фигуры.

Она как раз застегивала на шее свое египетское ожерелье, когда в комнату вошла тетя Рут. Одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы понять, что тетя Рут разгневана.

— Эмили, только что ко мне заходила миссис Болл. Она сказала мне нечто совершенно невероятное. Ты собираешься сегодня играть в пьесе?

— Разумеется, это пьеса, тетя Рут. Вы не могли об этом не знать.

— Когда ты просила у меня позволения принять участие в концерте, ты говорила, что это будет всего лишь сценка, — ледяным тоном сказала тетя Рут.

— О... но мисс Эйлмер решила поставить вместо этого небольшую пьесу. Я думала, вы знаете об этом, тетя Рут... я была уверена, что вы знаете. Мне казалось, что я говорила вам об этом.

— Ничего ты мне не говорила... ты намеренно держала меня в неведении, так как знала, что я не позволю тебе играть в пьесе.

— Нет, вы ошибаетесь, тетя Рут, — серьезно возразила Эмили. — Я и не думала ничего скрывать. Конечно, мне не хотелось много говорить об этом с вами, так как я знала, что вы в целом неодобрительно относитесь к концерту.

Когда племянница говорила серьезно, тетя Рут всегда видела в этом признак дерзости.

— Только этого нам недоставало! Я, разумеется, всегда знала, что ты скрытная, но ни за что не поверила бы, что ты можешь быть настолько скрытной.

— Ничего подобного, тетя Рут!— нетерпеливо воскликнула Эмили. — Было бы глупо с моей стороны скрывать, что мы ставим пьесу, когда об этом говорят по всему Шрузбури. Я не понимаю, как вы могли не слышать об этом.

— Ты знала, что я не выхожу из дома из-за моего бронхита. О, я вижу тебя, Эмили, насквозь. Меня ты не обманешь.

— Я и не пыталась вас обманывать. Я думала, вы знаете, что это спектакль... вот и все. Я думала, что вы не говорите об этом просто потому, что вам вообще не нравится эта затея. Я говорю чистую правду, тетя Рут. Да и какая разница между сценкой и пьесой?

— Громадная, — сказала тетя Рут. — Все пьесы безнравственны.

— Но эта такая маленькая... — в отчаянии взмолилась Эмили... а затем рассмеялась: это звучало так же нелепо, как оправдания кормилицы в «Гардемарине Изи»[50]. Ее чувство юмора проявилось не вовремя: этот смех окончательно взбесил тетю Рут.

— Маленькая или большая, а участвовать в ней ты не будешь.

Эмили широко раскрыла глаза и немного побледнела.

— Тетя Рут... я должна... да если я откажусь, будет загублен весь спектакль!

— Лучше загубленный спектакль, чем загубленная душа, — парировала тетя Рут.

Эмили не осмелилась улыбнуться. Дело было слишком серьезным.

— Не смотрите на это с таким... таким... возмущением, тетя Рут, — она чуть не сказала «предубеждением». — Мне жаль, что вы не одобряете театральных постановок... больше я в них участвовать не буду... но, поймите, я должна играть сегодня вечером.

— О, моя дорогая Эмили, не думаю, что ты так уж необходима там.

Тетя Рут, конечно же, была невыносима. Как резало слух это ее «дорогая»! И все же Эмили старалась не терять терпения.

— Я действительно необходима там — сегодня. Поймите, будет невозможно найти мне замену в последний момент. Мисс Эйлмер никогда не простит меня, если я ее так подведу.

— Тебя больше волнует прощение мисс Эйлмер, чем Божье прощение? — поставила вопрос ребром тетя Рут с видом человека, приводящего самый убедительный аргумент.

— Да... чем прощение вашего Бога, — пробормотала Эмили, не в силах терпеливо отвечать на такие глупые вопросы.

— Неужто ты совершенно не чтишь своих предков? — таков был следующий, весьма актуальный вопрос тети Рут. — Да если бы они знали, что кто-то из их потомков собирается играть в спектакле, они перевернулись бы в гробах!

Эмили удостоила тетю Рут знаменитого «взгляда Марри».

— Это стало бы для них отличным физическим упражнением. Я твердо намерена сыграть мою роль в пьесе сегодня, тетя Рут.

Эмили говорила спокойным тоном, глядя с высоты своего роста полным решимости взглядом на приземистую тетю Рут. Тетя Рут ощутила отвратительную беспомощность. На двери комнаты Эмили не было замка... и удержать ее силой она тоже не могла.

— Если ты пойдешь туда, можешь сегодня не возвращаться, — сказала она, побледнев от гнева. — Двери моего дома запираются в девять.

— Если я не смогу вернуться сюда сегодня вечером, я не вернусь никогда. — Эмили была слишком разгневана неразумной позицией тети Рут, чтобы волноваться о последствиях. — Если вы запрете дверь и не впустите меня, я уйду в Молодой Месяц. Там знают о предстоящем спектакле... и даже тетя Элизабетне возражала против того, чтобы я приняла в нем участие.

Она схватила свое пальто и надела маленькую шляпку с красным пером, подаренную ей на Рождество женой дяди Оливера. Вкус тети Адди не вызвал восторга в Молодом Месяце, но шляпка оказалась очень к лицу, и Эмили любила ее. Тетя Рут внезапно отдала себе отчет в том, что в этой шляпке Эмили выглядит непривычно взрослой и женственной. Но осознание этого факта никак не умерило ее гнев. Эмили ушла... Эмили осмелилась бросить ей вызов и ослушаться... хитрая, коварная Эмили... Эмили надо дать хороший урок. И ровно в девять упрямая, возмущенная тетя Рут заперла все двери на ключ и легла в постель.

Спектакль прошел с большим успехом. Это признали даже студенты учительской семинарии — и не поскупились на аплодисменты. Эмили сразу вошла в свою роль и играла с пылом и энтузиазмом, вызванными отчасти именно столкновением с тетей Рут. Она совершенно забыла о неудобной фланелевой нижней юбке и своим темпераментом приятно удивила мисс Эррол, чьей единственной претензией к исполнительской манере Эмили прежде было то, что та слишком холодна и сдержанна там, где требуется больше страсти и огня. После окончания представления Эмили засы́пали комплиментами. Даже Эвелин Блейк снисходительно заметила:

— Право, дорогая, вы просто чудо... звезда сцены... поэтесса... подающий надежды романист... чем еще вы нас поразите?

«Несносное, высокомерное существо!»— подумала Эмили, но вслух сказала лишь:

— Благодарю вас!

Потом ее, счастливую и торжествующую, ждали приятная прогулка до дома с Тедди, веселое расставание у ворот и... запертая на замок дверь.

Гнев Эмили, который за этот вечер успел превратиться в творческую энергию и вдохновение, вдруг вспыхнул прежним, разрушающим все на своем пути, огнем. Невозможно было терпеть такое обращение. Она уже и так перенесла немало по вине тети Рут... а запертая дверь стала той последней каплей, о которой говорит пословица. Человек не может выносить столько оскорблений — даже ради образования. Моральный долг человека обязывает его сделать хоть что-то для сохранения самоуважения и достоинства.

Она видела три возможных выхода из этого неприятного положения. Она могла — как это однажды уже было — приняться колотить старомодным медным молотком по двери, пока тетя Рут не спустится и не откроет ей дверь... а потом неделями терпеть новые оскорбления из-за этого. Она могла побежать к пансиону Илзи (девочки, наверняка, еще не легли спать)... что она так же один раз сделала прежде и чего, без сомнения, тетя Рут ожидала от нее в этот вечер; но тогда Мэри Карзуэлл расскажет обо всем Эвелин Блейк, и та будет злобно смеяться и разнесет эту историю по всей школе. На этот раз Эмили не имела ни малейшего намерения ни колотить в дверь, ни бежать к Илзи. Она знала, что́ она сделает — знала в самое то мгновение, когда обнаружила, что дверь заперта. Она пойдет пешком в Молодой Месяц... и останется там! Тлевший много месяцев огонек раздражения, вызванный вечными придирками тети Рут, вдруг ярко вспыхнул, превратившись в открытое пламя мятежа. Эмили вышла из ворот, захлопнув их за собой без всякого достоинства Марри, но со всей страстью Старров, и отправилась на полуночную семимильную прогулку. Будь расстояние до Молодого Месяца в три раза больше, она сделала бы то же самое.