Эмили из Молодого Месяца. Восхождение - Люси Монтгомери

Когда она проходила через кухню, тетя Рут, которую, естественно, одолевали подозрения, еще более глубокие, чем обычно, спросила с вкрадчивым сарказмом:

— Дом горит? Или гавань?

— Ни то, ни другое. В огне моя душа, — ответила Эмили с загадочной улыбкой. Она закрыла за собой дверь и сразу же забыла о тете Рут и обо всех других неприятных особах и вещах. Как красив был мир... как прекрасна жизнь... как чудесен Край Стройности! Молоденькие елочки по обе стороны узкой тропинки, были слегка припорошены снегом, словно — так подумала Эмили — кто-то шаловливо набросил вуали из воздушных кружев на суровых юных друидских жриц, давших зарок никогда не соблазниться подобными легкомысленными и пустыми украшениями. Эмили решила, что запишет эту фразу в свою «книжку от Джимми», когда вернется домой. Всё дальше и дальше легко бежала она к гребню холма. У нее было такое чувство, словно она летит. Неужели ее ноги касаются земли? Не может быть! На холме она задержалась и немного постояла — ликующая, счастливая, с молитвенно сложенными руками и полными мечты глазами. Солнце только что опустилось за горизонт. Вдали над скованной льдом гаванью громоздились ослепительные радужные массы громадных облаков. А за ней виднелись блестящие белые холмы с уже появившимися над ними первыми звездочками. Справа, в просвете между темными стволами старых елей виднелась восходящая в хрустальном вечернем воздухе огромная круглая луна.

— «В ваших стихах звучит искреннее, глубокое чувство», — пробормотала Эмили, снова вслушиваясь в звучание этой удивительной похвалы. — Они хотят получить мои новые произведения! О, если бы только папа мог увидеть мои стихи в печати!

Когда-то в старом домике, в Мейвуде, ее отец, склонившись над ней, когда она засыпала, сказал: «Она будет глубоко любить… и мучительно страдать... и у нее будут счастливейшие мгновения, вознаграждающие за страдания»…

И вот он настал — один из счастливейших моментов ее жизни. Она чувствовала удивительное воодушевление, волнующую сердце простую радость бытия. Творческие силы, дремавшие весь этот несчастный минувший месяц, вдруг снова пробудились и зажгли в ее душе очищающее пламя. Оно уничтожило все нездоровые, ядовитые, мучительные мысли и чувства. Эмили вдруг поняла, что Илзи не совершала того ужасного поступка. Она весело засмеялась — сама над собой.

— Какой же я была дурочкой! Ох, такой ужасной дурочкой! Конечно же, Илзи не пририсовывала мне никаких усов. Больше ничто нас не разделяет... все сомнения ушли... ушли... ушли! Я сейчас же пойду к ней и скажу об этом.

Эмили поспешила обратно по своей любимой узкой тропинке. Край Стройности лежал вокруг нее в лунном свете, таинственный, погруженный в глубокую тишину, какая всегда царит в зимних лесах. Эмили казалось, что она сама — часть этой красоты, очарования и волшебства. С неожиданным вздохом Женщины-ветра в тенистой просеке пришла «вспышка», и Эмили, с восторгом в душе, вприпрыжку побежала к Илзи.

Она застала Илзи одну... обняла ее... крепко прижала к себе.

— Илзи, прости меня! Я не должна была сомневаться в тебе... да, я сомневалась в тебе... но теперь знаю... знаю, что ты этого не делала. Пожалуйста, прости меня!

— Коза ты!— сказала Илзи.

Эмили очень понравилось, что ее назвали козой. Это была прежняя Илзи... ее Илзи.

— Ох, Илзи, я была так несчастна.

— Ну-ну, только не вой из-за этого, — сказала Илзи. — Мне самой было не слишком весело. Слушай, Эмили, я должна тебе кое-что сказать. Помалкивай и слушай. В тот день я встретила Эвелин в книжном магазине, и мы вернулись за какой-то книжкой, которая ей понадобилась, и обнаружили, что ты спишь на моей постели — да так крепко! Ты даже не шевельнулась, когда я ущипнула тебя за щеку. Тогда, просто из озорства, я взяла черный карандаш и сказала: «Вот нарисую ей сейчас усы!» Молчи! Эвелин сделала постную физиономию и сказала: «Что ты! Это было бы подлостью, разве ты так не считаешь?» У меня не было ни малейшего намерения рисовать тебе усы... я просто шутила... но эта козявка Эвелин так разозлила меня своей чертовой сверхдобродетельностью, что я решила сделать это... Заткнись!.. Я собиралась сразу разбудить тебя и подержать перед тобой зеркало — вот и все. Но прежде чем я успела это сделать, вошла Кейт Эррол и позвала нас с собой, и я бросила карандаш и вышла. Это все, Эмили, честное слово! Но потом мне было так стыдно за мою глупость... я сказала бы, что совесть меня замучила — если бы у меня была такая вещь, как совесть... я чувствовала, что, должно быть, это я подала идиотскую идею тому, кто ее осуществил, и потому тоже несу долю ответственности за случившееся. А потом я заметила, что ты не доверяешь мне... и это меня разозлило... не привело в ярость, понимаешь, но наполнило гадкой холодной тайной злостью. Я подумала, что ты не имеешь никакого права подозревать, будто я могла допустить, чтобы ты пошла в таком виде в класс. И я подумала, что, раз ты подозреваешь, то можешь продолжать подозревать и дальше... я не скажу ни слова в свое оправдание. Но, право, я безумно рада, что ты больше не воображаешь того, чего нет.

— Ты думаешь, это сделала Эвелин Блейк?

— Нет. Она, конечно, вполне способна на такую подлость, но я просто не могу представить, как она могла бы это проделать. Она пошла вместе со мной и Кейт в магазин, а потом мы ушли и оставили ее там. Она была в классе через пятнадцать минут, так что думаю, у нее не было времени, чтобы вернуться в мою комнату. По правде сказать, я подозреваю во всем эту маленькую чертовку Мей Хилсон. Она на все способна, и я видела ее в передней, когда размахивала карандашом. Она накинулась на мою дурацкую идею, как кошка на молоко. Но Эвелин не могла этого сделать.

Эмили осталась при своем мнении, что Эвелин не только могла, но и сделала. Однако все это не имело значения, и огорчало ее лишь то, что тетя Рут по-прежнему была убеждена в виновности Илзи и переубедить ее не представлялось возможным.

— Обидно до жути!— заявила Илзи. — Здесь мы даже не можем поговорить по душам: у Мэри всегда такая толпа подруг и Эвелин Блейк вечно торчит здесь.

— Я еще выясню, кто это сделал, — сказала Эмили мрачно, — и заставлю тетю Рут уступить.

На следующий день Эвелин Блейк стала свидетельницей великолепной шумной ссоры между Илзи и Эмили. Во всяком случае, шумно бранилась Илзи; Эмили же сидела, скрестив ноги, со скучающим высокомерным выражением в полузакрытых глазах. Это зрелище должно было бы обрадовать девушку, которую раздражала дружба других девушек. Но Эвелин Блейк не обрадовалась. Илзи снова ссорилась с Эмили... следовательно, Илзи и Эмили были опять в прекрасных отношениях.

— Я так рада, что вы простили Илзи за эту подлую шутку, — сладким тоном сказала она Эмили на следующий день. — Конечно, это было просто безрассудством с ее стороны... я всегда это утверждала... она ни на миг не задумалась о том, что выставляет вас на посмешище. Такой уж у бедняжки Илзи нрав. Знаете, я пыталась остановить ее... разумеется, я не говорила вам этого прежде... мне не хотелось подливать масла в огонь... но я прямо заявила ей, что так поступать с подругой — ужасная подлость. Я думала, что сумела удержать ее от озорства. Это так мило с вашей стороны, Эмили, дорогая, простить ее. Вы добросердечнее, чем я. Боюсь, я никогда не смогла бы простить того, кто выставил меня на посмешище.

— Почему ты не придушила ее на месте? — спросила Илзи, когда услышала от Эмили об этом разговоре.

— Я просто прищурила глаза и смерила ее взглядом Марри, — сказала Эмили, — и это было для нее горше смерти.

Глава 10

Минутное безумие

Ежегодно в начале апреля — когда ученики еще не ушли с головой в учебу в преддверии весенних экзаменов — в Шрузбурской средней школе устраивали концерт, доходы от которого шли на покупку книг для школьной библиотеки. Первоначально в тот год предполагалось составить обычную программу — музыкальные номера, чтение стихов и небольшие сценки для двух-трех исполнителей. Эмили попросили принять участие в одной из таких сценок, и она согласилась, получив от тети Рут неохотное позволение, которое, вероятно, не было дано, если бы просить о нем не пришла лично мисс Эйлмер. Мисс Эйлмер была внучкой сенатора Эйлмера, и только по этой причине тетя Рут пошла ей навстречу. Затем мисс Эйлмер предложила убрать из программы бо́льшую часть выступлений музыкантов и чтецов, а вместо них поставить короткую пьесу. Предложение с энтузиазмом поддержали все ученики, и в планы подготовки к концерту были внесены необходимые изменения. Эмили получила самую подходящую для нее роль, а потому глубоко заинтересовалась постановкой и наслаждалась репетициями, проходившими в здании школы по вечерам два раза в неделю под руководством мисс Эйлмер.