Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Меня никогда не били, — скорее с недоумением, нежели с обидой, призналась она.

Он молчал.

— Ей-богу, никогда...

Тут он отозвался:

— И напрасно. Иди отсюда. Глаза бы мои тебя не видели.

Она колебалась. Даже вздохнула во тьме. И тут он услышал что-то этакое...

— Может, и естека тут правда... — почти с деревенским при­дыханием произнесла она. Совсем чисто по-мужицки.

— Ты что ж... И говорить можешь? — спросил он. — Зачем же прикидывалась?

— Отец со мною, если не при гостях, всегда так разговаривает, — покорно вздохнула она. — А прикидывалась... так просто.

— Ну и дрянь, — со злостью бросил он. — Иди отсюда. Ну, чего стоишь? Иди, говорю.

— Я никогда больше не буду петь песню про медвежонка, — оправдывалась она.

— Ты боишься, что я твоим скажу? Так я не из тех, не из доносчиков... Иди...

— Я никого не боюсь, — пояснила она. — Но я не буду больше смеяться...

И с какой-то особенной нежной мягкостью, так что слова прозвучали, как музыка, промолвила:

— Топтуха... топ-тю-ха... Ну?.. Вот...

У него подкатило к горлу от запоздавшей обиды. Он боялся выдать себя и потому молчал.

— Наверно, это и вправду красиво, когда рыба горит под луной, — размышляла она. — Горит... как голубой жар. Ты это очень красиво сказал... Когда-нибудь ты возьмешь меня посмотреть на это?

— Возможно, — буркнул он.

— И... знаешь что? — продолжала она. — Если тебе уж так не нравится моя мантилья, так я...

И, прежде чем он успел сказать что-то, она приподняла в тонких руках белую прозрачную вуаль, повела тонкими локотками в стороны, и в темноте прозвучал резкий треск.

— Ты что делаешь? — вскинулся он. — Люди ведь делали, глаза портили.

— Это не наши кружева, это французские, — с волшебной логикой ответила она. — Что ж поделаешь, если тебе не нравятся.

Подошла к нему совсем близко.

— Наших я, может, и не порвала бы, потому что они лучшие и, наверно, понравились бы тебе, — в голосе ее он ощутил приближение слез. — Не злись.

Он размяк. Взял ее ладонями за голову.

— Ты не плачь, — попросил он. — Не надо.

Она порывисто прижалась к нему.

— О, прости, прости, Алесь, — вздохнула как всхлипнула она. — Я никогда больше не буду так.

Алесь боялся, что она расплачется. Возможно, так и случилось бы, если бы она краем глаза не заметила капель крови на его запястье.

— Что это?

— А, глупость.

— О, прости, Алесь... Что ж теперь делать? Ага, знаю.

И, прежде чем он успел возразить, она склонилась над его рукой и, высунув язык, очень обыкновенный язык, — длинный и розовый, — лизнула ранку.

— Ты что это делаешь? — испугался он.

— А почему нет? — рассудительно ответила она. — Наша Марцеля доставала вот так соринку из глаза внука... И собаки всегда так делают, у них ведь лекарей нет. У них вместо лекарей язык, и он очень мягкий, как аксамитный. По-видимому, это полезно.

— Так давай я сам.

— А, все равно, — она зализывала дальше.

Он молчал, обезоруженный.

— И знаешь что, — с чисто женской, удивительной для такого маленького создании рассудительностью предложила она. — Я свяжу тебе руку половиной этой мантильи. И кровь течь не будет и никто не узнает, что ты поранился. Подумают, что я просто дала тебе повязку, как в песнях.

— И тебя не будут ругать, что порвала? — спросил Алесь.

— Меня никогда не ругают, — ответила она.

Она сделала повязку с бантом, как шаль. Никто бы и не дога­дался, что это повязка. А потом они пошли к дворцу, откуда уже долетала музыка: сперва по сплетению тени и света от каганцов, потом по цветным пятнам от фонариков.

Возле самого крыльца она обернулась и, глядя ему в глаза, про­молвила:

— Я никогда не буду... Только и ты... поменьше танцуй с Яденькой...

— Ладно, — пообещал он.

Последнее неловкое и отвратительное, что портило этот вечер, исчезло.

И Майка, когда он протягивал ей свою руку, покорно и радост­но вздыхала, клала на его обвязанное предплечье нарочно невесомые пальцы и склоняла пепельно-золотистую головку. Хорошо было смотреть на ее худую шейку и узкие плечики, хорошо было встречать темно-голубой, совсем не зеленый, взгляд.

...А потом свистели, стремились куда-то над темными верхуш­ками пламенные змеи, изменчивый свет бежал по лицам людей на террасе, а итальянские тополя казались то серебряными, то совсем красными, как кровь. Яростно вертелись огневые круги, громко лопались многоцветные шары, горели в небе буквы «А» и «3», и Майка невольно вздрагивала, когда новый багровый дракон летел в небо.

Когда садились за стол и Майка села рядом с Алесем, у Ядечки стали такие глаза, что Алесь смутился: неужели кому-нибудь могло быть не так весело, как ему. И тогда Майка притащила «куклу» за руку и усадила тоже рядом с Алесом, только с другой, правой, стороны, и заговорила с ней, и Яде тоже стало весело, тем более что и Франс сел с нею, а Мстислав, с места напротив, шутил так, что все даже заходились от смеха.

А потом гости остались за столами, а дети пошли дотанцо­вывать. Потанцевать уже не так хотелось, и Алесь, Ядя, Майка, Мстислав, Янка и Франс начали веселую игру: во время танцев кто-нибудь исчезал, тогда остальные, спохватившись, начинали его искать в полутемных и совсем темных смежных комнатах. Было особенно страшно и радостно идти в темноте, всем суще­ством ощущая мрак, и умышленно не спешить к далекому свету.

И вот когда Алесю выпало искать, он случайно стал свидетелем непонятной и потому немного неприятной сцены.

Он обошел уже три или четыре комнаты и неслышно шагал по овальной комнате, где в нишах стоял такой сильный и приятный аромат цветов — будто совсем в тропическом лесу — и где в од­ной, самой большой, нише поплескивал фонтанчик. И вот в этой самой нише он вдруг услышал мужской голос и остановился. Там были два голоса: отца и графа Исленьева.

Понимая, что подслушивать нехорошо, Алесь на цыпочках мед­ленно начал подвигаться назад, к выходу.

— Ténèbres! Ténèbres!13 — говорил граф с тихими придыхания­ми так удивительно глухо, будто человек говорил в ладони

— Хватит вам, — успокаивал отец. — Все знают, что вы ни при чем.

—