Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Лицо было широковато в скулах, но складно выточено. Брови длинны, вычурно изломаны и поэтому высокомерны, а лоб пере­ходил в нос почти ровно, как на старых статуях. Плотно сжатые губы большого рта, высокий гладкий лоб — все это подходило к общему облику и делало неправильное вообще-то лицо каким-то по-мужски, желчно красивым.

Но самые удивительные были глаза: холодные, карие, с таки­ми расширенными зрачками, что райка, кажется, совсем не было. Этому впечатлению способствовало еще и то, что ресницы были длинные и густые, совсем не мужские, а на веках, занимая все глазницы, лежала туманная темная тень.

Страшновато было смотреть в эти глаза. И все-таки Алесь смо­трел. Это лицо путало, но одновременно чем-то привлекало его. Тяжелое, изнуренное какой-то неотвязной думой, измотанное и грозное лицо.

...Глаза без райка смотрели в глаза парню, будто испытывая. И Алесь, хотя ему было почти физически тяжело, не опустил глаз. И тогда, после минуты этой немой дуэли, на сжатых губах у Раубича появилась улыбка.

— Будет настоящий князь, — слегка даже растроганно заклю­чил он. — Не средство, не игрушка чужой силы... Поздравляю тебя, господин Юрий.

Только когда Раубич отвел глаза, Алесь заметил, какая на нем дивная одежда. Это был сюртук не сюртук, а что-то пошитое под короткую и широкую чугу. Пошитое, видимо, первоклассным мастером из очень дорогого, тонехонького серо-голубого сукна. Если бы не это, Раубич выглядел бы старосветским дворянином из медвежьего угла.

Все остальное было обыкновенное: серые панталоны, убранные в сапоги на высоковатых каблуках. Все, кроме одного: запястье правой руки, жилистое и загорелое, сильно перехватывал широ­кий железный браслет, потускневший в углублениях, блестящий на выпуклых поверхностях, изготовленный тоже мастерски. Алесь краем глаза заметил на нем какие-то трилистники, стебли черто­полоха, стилизованный шиповник на холмике и фигурку всадника на неистовом коне. От этих наблюдений отвлек его мягкий жен­ский голос:

— Ярош, ты посмотри только, какой он сейчас красивенький. Прямо хлопчик с портрета Алешкевича.

Оскорбленный этими словами, Алесь дернул головой вправо и встретил спокойный взгляд темно-голубых глаз пожилой женщины, которая стояла рядом с Раубичем. Женщина была обыкновенной, с русой короной волос на голове, со слегка виноватой, очень женственной улыбкой на привядших губах.

— Вот вам и мой старший, пани Эвелина, — знакомил отец. — Видите, какой недоросль вымахал.

— Какой он недоросль, — возразила пани Раубич. — Он просто хороший малый. Как раз товарищ моему Франсу. Познакомьтесь, дети...

Франс, черноволосый, матово-бледный, красивый мальчик, протянул Алесю руку с чувством собственного достоинства. Тонкий рот вежливо и немного заученно улыбался.

Молодой Раубич, особенно стройный в своем безукоризненном детском фраке из черного тонкого сукна, склонил голову.

— Полагаю, вы теперь будете у нас частым гостем, князь, — произнес он по-французски. — Ваш праздник нравится всем, и вы тоже.

Алесь тоже склонил голому. Поведение Франса его забавляло, и он успел заметить за манерами молодого придворного то, что спасало Франса и не делало его смешным: какую-то внутреннюю иронию к тому, что он говорил.

— Почему вы не привезли своей младшей? — вежливо спросил пан Юрий. — Старшую я заметил. А Натали нет...

— Что вы, — виноватая улыбка пани Раубич делала ее лицо особенно приятным. — Натале ведь только два года.

— Это детский праздник, — пояснил отец и подчеркнул: — Поэтому я приглашал всех. Для таких гостей мы отвели отдельную комнату с игрушками.

— Я думаю, что следующий раз мы исправимся, — пообещала пани Эвелина. — А пока что, действительно, где же старшая?

Из толпы гостей именно в эту минуту выбралась девочка, года, может, на два моложе Алеся, — по-детски длинноногая, в белом, колокольчиком, платье, открывающем ее загорелые силь­ные ножки.

— Notre enfant terrible, — с улыбкой отметила пани Раубич.

Enfant terrible приближалось к ним довольно решительно и поч­ти тащило за руку, как большую куклу, Яденьку Клейну. Она еле успевала за своей мучительницей.

— Вот, — промолвила мучительница. — Вот она, Ядя. Так и не убежала.

— Вечер добрый, Яденька, — поздоровалась пани Раубич. — А ты, Михалина, держи себя прилично. Вот хлопчик, которого се­годня стригли, познакомься с ним.

— Его только сегодня стригли? — приподняла брови девочка. — Совсем как девочку... Бедный!

Глаза Раубича смеялись. Он искоса взглянул на пана Юрия и встретил его веселый взгляд.

— Не цепляйся к словам, Михалина, — заметила пани Раубич.

— Ма-а, — с укоризной парировала малышка, — ты ведь зна­ешь, я не люблю...

— Не цепляйся к моим словам, Майка, — более снисходитель­но повторила мать.

— Не буду, — послушалась Майка. — Ей-богу, не буду, маменька.

И глянула на Алеся холодноватыми глазами.

— У вас какое-то совсем крестьянское имя, хлопчик, — важ­ным птичьим голосом вымолвила она. — Отчего бы это?

Алесь разозлился.

— А почему это у вас такое странное имя, маленькая девочка? Какое-то и не человеческое совсем, будто у майского жука.

— Будто у королевы майских жуков, — ненарушимо поправи­ла его маленькая задавака. — Это я сама себе придумала, ведь я родилась в мае.

— Я знаю, — признался Алесь. — Была темная ночь, и выстре­лы вашей пушки испугали крестьянских детей на ночлеге.

— О, sorry, — будто прося прощения лично у него, сделала книксен девочка. — Я, ей-богу, не виновата в этом. Я просто ро­дилась в мае, и поэтому я — Майка.

— Я на вашем месте не особенно бы гордился этим, — воз­разил Алесь. — Тот, кто родился в мае, тот мается, или то бишь мордуется. Это так говорят на деревне.

Отец хотел было сказать что-то, чтобы прервать нетактичные выпады сына, но Раубич взял его за локоть.

— Не надо, — неслышно шепнул он. — Нашла коса на камень.

— Хватит теперь горя, — шепотом ответил отец.

А два встопорщенных противника стаяли лицо в лицо и рас­сматривали друг друга.

Алесь злился, тем более что девочка заинтересовала его, не­смотря на неприятную резкость и отвратительно острый язык. Во- первых, она была дочерью чародея, дочерью такого страшного и интересного человека, как Ярош Раубич. Во-вторых, это она жила в том неизвестном и страшноватом доме за лугами, в котором так светился маленький, меньше самой маленькой искры, огонек, та­кой слабый, что даже комар мог погасить его в своем полете.

В-третьих, девчушка и сама была интересна.

Совсем чудная девчушка.

Белое шелковое ее платье приятно оттеняло слабый золоти­стый загар на руках. Волосы были собраны в