Только роза - Мюриель Барбери

толчок в живот. Выпрямившись, она увидела, как первый монах отводит свою палку от блестящего сосуда, в то время как второй в быстром, размеренном ритме наносит удары по деревянной рыбе. Началось пение, поплыл аромат благовоний, голоса были монотонными и прерывистыми. Кристальный звук сосуда время от времени размечал речитатив. Японка рядом с ней копировала свою сутру, но Роза чувствовала, как ее захватывает глубинный поток, как пьянит запах влажной земли, смешанной с пылью и цветами. Наконец монахи замолкли. Высокий угрюмец сказал что-то, чего Роза не поняла, и им раздали деревянные таблички. Японка указала ей на кисточку и сказала:

– Write wish[124].

– Что это было? – спросила Роза у Поля.

– Hannya shingyō, сутра сердца, – ответил он.

– В ней говорится о любви?

– В ней говорится о пустоте.

– Сутра сердца говорит о пустоте?

– Сутра сердца мудрости – да.

Она засмеялась.

– В кои-то веки я чувствую себя на своем месте, – сказала она.

Он улыбнулся, поднялся, не удержавшись от болезненной гримасы. Они последовали за остальными к воротам в стене, за которыми им сказали еще что-то, но Роза уже не слушала. Наконец они были свободны. Моросил легкий дождь. Пение еще звучало в ней – звонкий всплеск, глухой перестук. Они пошли по мощеной аллее, вьющейся под множеством кленовых крон. Это же подлесок, с удивлением подумала она. Дождь редкими каплями проникал сквозь ветви деревьев; повсюду безраздельно властвовал необыкновенный мох; густой, подвижный, лежащий на корнях и камнях, он искрился отсветами и дождем.

– Другое название Сайхо-дзи – Кокедера, храм мхов, – сказал Поль.

Этот мох волшебный, подумала она, или земля, да, скорее, земля подо мхом.

– Хару думал, что земля Кокедера магическая.

– А вы? – спросила она, хотя хотела сказать: а ты?

Он промолчал. Потом, когда они подошли к затерянному под кронами пруду, произнес:

– Для меня это земля воспоминаний.

Роза посмотрела на пруд. Через правую его часть был перекинут поросший мхом мост, форма берегов что-то значила, как письмена.

– Влажность водоема поддерживает во мхах жизнь, – сказал Поль.

– У него странная форма, – сказала Роза.

– Говорят, она изображает иероглиф сердца.

Он поднял голову, посмотрел на деревья.

– Это последняя беззаботная прогулка.

Ветер печали пронесся над Розой. Я никого не оплакиваю, подумала она. Матовый кристалл сутры продолжал баюкать ее, как мелодия, которую кто-то напевает вдали. Мох переливался жемчужинами дождя – роса муссона, сказала себе она. Они пошли дальше. От земли исходило нечто, она ощущала ее касание, ее тайную магию.

– Анне был год, я носил ее на спине, – сказал Поль. – Она утверждает, что помнит это, но я не понимаю, каким образом.

Озорные бесенята, подумала Роза. В молчании они двинулись дальше. Когда они приблизились к краю сада, она глянула на деревья, уходящие корнями в нескончаемый бархат; посмотрела на капли дождя, на благостность воды на растении и растения на земле; это ласка, сказала она себе. Братство росы и мха, слияние кристалла, земли и дерева вдруг привели к очевидности: она никогда не переставала оплакивать Паулу, она оплакивала ее годами, веками молчания. Она поднесла руку к сердцу, потом все претворилось в благоухание кладбища, в псалом черного дождя.

Они вернулись к машине и поехали дальше; несколько километров по сельской местности, потом вдоль реки на север, пока не добрались до большого железного моста в оживленном районе со стоящими на берегу ресторанчиками и живописными магазинчиками. Они оставили машину чуть дальше, прошли под короткими полотнищами серой гардины и оказались в зале с татами, выходящем на сад азалий. Поль заказал, им принесли чай и ледяное пиво, перед каждым поставили лаковую коробочку и маленький деревянный сосуд, из которого торчал изогнутый стебель. Роза открыла свою коробочку и обнаружила лежащие на рисе ломтики рыбы в густом рыжеватом соусе.

– Угорь, – сказал Поль.

Он взял маленький деревянный сосуд и посыпал находящимся в нем зеленым порошком свою рыбу.

– Sanshō[125].

Она попробовала угря. Мясо отделялось дольками от серой и жирной кожи. Ее удивил сладкий вкус соуса, тающая консистенция рыбы, ее шелковистая текстура, словно лишенная плотности и вязкости, гармоничность сочетания с уксусным рисом; она выпила пиво, глядя на Поля; его молчание приносило облегчение. Он закончил обед, откинулся на перегородку, вытянув ноги. С болезненной силой она пожелала, чтобы он ее желал, чтобы захотел разделить с ней то, кем он был. Поль существо закрытое, сложное. Кто мне это сказал? – подумала она. А, Бет Скотт.

– Сайоко не любит Бет Скотт, – сказала она.

Он весело вскинул бровь.

– Бет не слишком популярна в Киото, у нее репутация человека, безжалостного в делах и не соблюдающего правил. Она не очень думает о других, когда речь заходит о ее интересах.

– В какого рода делах?

– После смерти мужа она