Евангелие от Сатаны - Патрик Грэхам

Вдруг Карцо показалось, что лес мгновенно высох у него на глазах. Густая серая плесень, которой было поражено его сердце, теперь достигла границ миссии, и лианы, когда-то увешанные плодами, теперь походили на канаты. Почва тоже изменила цвет, и свет, проникавший вниз через кроны деревьев, мгновенно потускнел. Два монаха как будто перешли невидимую границу. Карцо поднял руки и загородил глаза ладонями. Все вокруг него, от кончиков пальцев до бледной зелени кустов, приобрело тот пепельный цвет, в который окрашен лес.

— Это здесь.

Взглянув в направлении, которое указывает Аламеда, отец Карцо обнаруживает, что дорога заканчивается на гребне отвесного утеса. У подножия этой каменной стены видно отверстие — вход в храм, сохранившийся с доколумбовых времен. Крыльцо храма загорожено растительностью, и потому многочисленные поколения исследователей не заметили его. Деревья вокруг самого здания выглядят так, словно обгорели до сердцевины, а земля под ними превратилась в пыль, словно много дней ее сжигал огромный пожар.

Карцо прищуривается и замечает, что вход в храм дополнен стенкой из камней, скрепленных раствором из высушенного ила и соломы. Два столба, на которые опирается крыльцо, вырезаны в виде фигур очень древних богов — Кецалькоатля, бога леса, и Тлачока, повелителя дождей. Первый из них — восьмой владыка дней, а второй — девятый властелин ночей. Это ацтекский храм! Сердце Карцо начинает биться сильнее.

— Что там такое, отец Аламеда?

Начальник миссии не решается встретиться глазами со взглядом экзорциста и разглядывает завитки тумана, которые вылетают из входа. Когда ласковый голос Карцо снова окликает миссионера, тот начинает дрожать всем телом.

— Когда вы в последний раз видели одержимую?

— Неделю назад.

— Тогда она уже начала превращаться?

Миссионер хохочет так, что у Карцо кровь стынет в жилах.

— «Превращаться?» Это слабо сказано, отец! Неделю назад ее ноги согнулись, словно лапы, а лицо стало похоже на…

— На что, Аламеда? На что оно было похоже?

— На летучую мышь, отец Карцо. Вы представляете это себе? Мерзкая летучая мышь!

— Успокойтесь, Аламеда.

— Как я могу успокоиться? — спрашивает в ответ миссионер и сжимает плечи Карцо с такой силой, что экзорцист морщится от боли. — Посмотрим, сможете ли вы сами остаться спокойным, когда войдете в храм. Когда я увидел это существо, я описался от страха, как девчонка, и мои яйца втянулись в живот.

— Оно с вами говорило? — спрашивает Карцо.

Аламеда, кажется, окаменел от страха. Карцо повторяет:

— Это существо говорило с вами?

— Оно спросило меня, что я пришел искать в этих местах. О господи! Если бы вы слышали, каким голосом оно задало этот вопрос!

— Что вы ему ответили?

— Я… не могу вспомнить… По-моему… Нет, я не помню.

— Это существо прикоснулось к вам?

— Не знаю…

Карцо хватает его за воротник:

— Ну же, Аламеда! Да или нет? Оно вас коснулось?

— Оно вдохнуло в себя мою душу, Карцо. Существо показало мне то, чего я никогда не должен был бы видеть, и погасило огонь, который горел во мне.

— Что оно вам показало?

— Скоро вы узнаете это, отец. Ох! Существо скоро проглотит вашу душу, и тогда вы узнаете это.

Карцо выпускает из рук сутану Аламеды, зажигает факел и переступает порог храма. Внутри так холодно, что выдохнутый им воздух мгновенно сгущается в пар. Согревая пальцы собственным дыханием, Карцо делает первые шаги по каменному коридору, который с легким уклоном уходит в темноту. Когда он преодолевает несколько метров, струя ледяного воздуха доносит до него крик Аламеды, фигура которого застыла, словно черная тень, в проеме входа.

— Бог в Аду, Карцо! — громко кричит миссионер. — Он командует демонами, он командует проклятыми душами, он командует призраками, которые блуждают во мраке! Вот что я увидел, когда существо коснулось меня! Все — ложь. Все, что нам говорили, ложь. Они лгали нам, Карцо! И мне, и вам тоже!

Эхо этого прерывающегося голоса долго катилось по недрам земли. Потом вокруг отца Карцо снова стало тихо. В этой тишине он продолжал идти вперед, высоко держа в руке свой факел.

65

Мария Паркс смотрит через затемненные стекла лимузина ФБР на проносящиеся мимо улицы Бостона. Толпа на сероватых тротуарах движется быстро: люди спешат укрыться от холодного как лед дождя. Его капли стучат по ветровому стеклу лимузина.

— Куда мы едем?

Ответа нет. Паркс оборачивается и при свете потолочной лампы видит лицо директора ФБР Стюарта Кроссмана. Это бледное осунувшееся лицо человека, который редко выходит на солнечный свет. Рост у него средний, ладони изящные, черты лица тонкие — ничего общего с теми атлетами, которых обычно берут к себе на службу федералы. Но достаточно всего один раз встретиться с ним глазами, чтобы забыть про его рост. От взгляда очень черных круглых глаз Кроссмана кровь леденеет в жилах. Сейчас к его уху прикреплен миниатюрный магнитофон: Кроссман слушает аудиозапись протокола вскрытия Калеба. Он отвечает так тихо, что Марии кажется, будто он говорит сам с собой:

— В аэропорт. Самолет компании «Юнайтед» вылетает в Денвер через двадцать минут.

— Что я, по-вашему, буду делать в Колорадо в это время года — фотографировать лавины?

Стюарт Кроссман открыл папку, пробежал глазами несколько строчек лежащего в ней дела и опустил холодный взгляд на Марию:

— Четыре молодые женщины, которых убил геттисбергский злодей, были монахинями одной из самых тайных конгрегаций Ватикана. Руководство католической церкви послало их расследовать серию убийств, совершенных в монастырях Соединенных Штатов.

— Вы шутите?

— Разве я похож на шутника?

— Кто же были эти женщины — агенты Ватикана? Монахини в светской одежде с удавками, которые замаскированы под четки, и винтовками в сумках?

— Что-то в этом роде.

Помолчав, Кроссман заговорил снова:

— Сегодня утром я позвонил кардиналу-архиепископу Бостонскому и потребовал у него объяснений. Он мне ответил, что у Ватикана есть собственные полицейские службы и что Святой престол не обязан давать отчет никому.

— А какие убийства были должны расследовать эти монахини?

— Пока вы отдыхали в больнице, мы обыскали гостиничные номера и грязные съемные квартиры, в которых четыре исчезнувшие женщины поселились, когда приехали в Геттисберг. Там мы нашли новейшие компьютеры, горы карт мира и вырезки из газет. Анализируя содержимое жестких дисков компьютеров, мы пришли к выводу, что четыре монахини уже много месяцев преследовали Калеба и постоянно поддерживали связь между собой с помощью объявлений в газетах. Это были крупные общегосударственные ежедневные газеты или местные, в зависимости от того, где находились монахини. Так они следовали одна за другой из страны в страну и собирались вместе, когда это становилось нужно.

— Зачем были нужны объявления, раз у них новейшие компьютеры? Существует же Интернет.

— Пойди пойми их.

Снова тишина.

— Одно из последних по времени сообщений опубликовала Мэри-Джейн Барко в «Бостон геральд». Это несколько строк, втиснутых между объявлениями о встречах и предложениями работы.

— Что было написано в этом сообщении?

Кроссман вынимает листок из папки и читает вслух:

— Все мои дорогие! Я думаю, что снова нашла следы дедушки в Геттисберге, штат Мэн. Приезжайте быстро.

— Дедушка?

— Это кодовое имя, которым они называли Калеба. Этим сообщением она вызвала к себе остальных.

— А что было потом?

— Когда остальные монахини приехали в Геттисберг, Мэри-Джейн Барко уже исчезла. Им пришлось продолжить расследование с того места, на котором она его прекратила. Они тоже стали работать официантками и ждали, пока убийца даст о себе знать. Последнее объявление появилось в «Геттисберг ньюс» 1 июля, то есть накануне исчезновения Патриции Грей. В нем сказано: Дорогая Сэнди! О нашей кузине Патриции нет никаких новостей. Не могла бы ты встретиться со мной сегодня вечером на обычном месте? Объявление подписано «Дороти Бракстон» и адресовано Сэнди Кларкс, которая приехала в Геттисберг последней из четверых. Мы думаем, что две остававшиеся в живых монахини в тот же вечер встретились на краю Оксборнского леса и там тоже исчезли.

— Как Рейчел.

Кроссман кивает, переворачивая страницы своего досье.

— За сутки до своей смерти Рейчел тоже дала объявление в «Геттисберг ньюс». Должно быть, она, расследуя исчезновение монахинь, обнаружила их переписку. Она скопировала стиль их объявлений — назначила свидание своим исчезнувшим кузинам. И подписалась собственным именем.

— Ей ни в коем случае нельзя было этого делать.