Страна городов - Дмитрий Щёкин

— Ой! Девочки! Какая прелесть! Смотрите, смотрите, это же настоящий мейн кун! Нет, правда, — мейн кун, откуда ты взялся кавайная киса?

Инна Сорокина, сюсюкая, на полукорточках, медленно – медленно приближалась… к детенышу рыси! Детеныш, явно несогласный, чтобы его сравнивали с каким-то домашним котом выражал свое негодование громким шипением, разевая розовую пасть, пятясь от любвеобильной почитательницы породы на пузе. Хорошо, что я оказался рядом, и раньше, чем разъяренная мамаша рыже-серым разъяренным комом выкатилась из ближайших кустов.

Морда в перьях – очевидно, после хорошей охоты, зверь сделал попытку напасть на обидевших малыша двуногих. Двуногие уже были начеку, и острие копья, направленное на рысь, остудило ее порыв. Зверек, завидевший мамочку, колобком катнулся к ней мимо наших ног. Кошка, посчитав инцидент исчерпанным, цапнула чадо за шиворот и растворилась в тех же кустах, откуда появилась только что. Девочки – бригада собирательниц, с которой я увязался для охраны и помощи, молча стояли и глазками-пуговицами молча наблюдали за действом, изображая коллективом филиал музея мадам Тюссо.

— Сорокина! Я сколько раз говорила, чтобы не тянула свои цапки-царапки ко всему, что в лесу найдешь! — взорвалась Ира Матниязова, — сейчас бы тебе пооткусывали их со всем кошачьим удовольствием, ни один доктор не пришил бы! То она гадюку с лечебных целях поймать решила (я покрылся холодным потом), то на другой берег плыть подбивает! Подумала бы хоть раз башкой, оторва бесстыжая, о тебе беспокоятся, а от тебя – одни неприятности.

— Говорила! Подумаешь, какая шишка, на ровной ж… чирей! — не осталась в долгу Сорокина, не чувствующая за собой особой вины.

— Нет, Дмитрий Сергеевич, хоть вы скажите этой… понятно кому, что так нельзя делать! Я старшая сегодня и отвечаю за все! А не успел бы учитель, и что?

Девушки надулись друг на друга, еще мгновение – вцепятся друг в друга не хуже той рыси, и придется разнимать.

— Матниязова, Сорокина, прекратите ор, — сказал я скандалисткам. — Дело действительно серьезное, сами понимаете – правила поведения не мной придуманы, и в лесу надо вести себя минимум осторожно – та же рысь может насмерть загрызть человека, особенно, если нападет из засады, как она и делает обычно. Придётся провести дополнительные занятия по этим самым правилам – не хватало еще получить ранения по неосторожности!

Так и текли дни, наполненные мелкими происшествиями, не переходящими, слава богу, в большие неприятности. Ежедневно уходили группы в лес на заготовку, и расширяли район исследования леса. Рысь с детенышем мы выгнали к берегу, и от галдящей толпы хищница уплыла через озеро, не решаясь связываться с ордой двуногих. Костик Тормасов пару раз выстрелил в нее, но из-за дальности не попал – к моему сожалению, вдруг она решит все-таки вернуться?

А вот находка семейства кабанов – пятерых поросят и мамаши откровенно порадовала. Тормасов выследил место, куда семейка ходила лопать желуди, и нам удалось подстрелить матку из наскоро сделанного самострела-арбалета, совершенно гигантского размера – скорее арбаллисты, и переловить поросят без особого труда – ценой царапин, воплей и полудневной беготни по лесу за шустрыми поросюками, по причине полосатости легко прячущимися в траве, но неизменно возвращавшимися к месту гибели матки. Арбаллиста же, сделанная из трехметрового ствола рябины и снаряженная метровым дротиком, отслужив службу одним выстрелом, заняла место на плоту в качестве корабельного орудия, но плечи ее из рябины оказались годными только на один выстрел, и второго она не перенесла, благополучно закончив жизнь в костре – благо создана она была без единого куска металла, одно дерево и энтузиазм. Конструкция – рецепт древнерусских самострелов, материал – дерево неподготовленное, энтузиазм – наш собственный.

Свинтусов, предварительно кастрировав двух из трех кабанчиков, определили в наскоро изготовленный загон. Когда стало видно, что некапитальный забор скоро рухнет, и запах от загончика, мягко говоря – не французский парфюм, построили на отдалении от лагеря хлев-землянку, со стоком для нечистот и индивидуальными стойлами, на вырост, для хрюнделей. В землянке предусмотрели десяток таких стойл – планировалось по возможности повторить эксперимент. Стойла из бревен, диаметром по десять сантиметров, могли выдержать напор и дикого кабана – если бы тот разогнался как следует. Но разгоняться им никто давать не собирался.

С переводом свинства на новое место жительства возникли проблемы. Если четверку поздоровевших и погрузневших от приличной кормежки свиней – двух боровов и двух свинок перетащили на новые квартиры сравнительно легко – то худой, как велосипед, кабан, оставленный на племя, переселяться никуда не желал, и с веселым визгом метался по внутреннему двору нашего лагеря, к тому времени обнесенному забором и норовил найти выход на свободу. Выход не находился, и хохочущая толпа повязала беглеца лыковыми веревками за передние копытца, и поволокла в новый дом, где его уже ожидали, благостно похрюкивая, братья и сестры.

В хлеву Борька (имя предложил Федор Автономов, предлагал даже Борис Николаевичем величать, но народ отказался – больно много чести) снова попытался посопротивляться, ни в какую не желая занимать отведенное ему место в стойле, упирался всеми четырьмя, крутился и естественно, противно визжал, не останавливаясь – на выдохе и вдохе, как, собственно все свиньи. Тогда Федор, наблюдавший за действом несколько со стороны, дождавшись, когда упрямца немалыми усилиями сориентируют пятаком к загону, глубокомысленно этак произнес: «Свинья – птица гордая. Пока не пнешь – не полетит!» И сделав с места два длинных прыжка в сторону верещавшего хряка, отвесил тому с ходу могучего пенделя. Свин влетел в загон впереди собственного визга. Примерно таким образом было начато подсобное хозяйство нашего племени.

Чуть позже охотники наловили перепелок в части острова, богатой полянами – этой птички водилось на острове немало, и «пить-полоть» слышалось утром и вечером. Лыковые петли и корзины-ловушки сработали как нужно, и эта мелкая, но плодовитая птичка, при минимальном уходе, обеспечила нас яйцами – за неимением кур. Решили пополнить поголовье, навалившись всем коллективом. Ловля перепелок превратилась в некий всенародный праздник – вышли в лес с сетями – мелкоячеистыми связками из конопляных волокон, развесили их на кустах и погнали птиц на них, спугивая криками и длинной веревкой, волочившейся между загонщиками. На удивление, результат был неплох. Отловили несколько штук взрослых и больше трех десятков молодых перепелят. Птица и свиньи охотно питались дубовыми желудями. Дубов много росло в части, поросшей смешанным лесом. Перепелкам кроме того давали просев – полову от сбора зерновых и битую ракушку. Беззубка шла на верши и раковые ловушки, и скорлупа пригодилась птице. Кабанов прикармливали отходами кухни, иногда запаривали и желуди.