Дикие карты - Джордж Мартин

Лилиан сидела в кресле прямо за ним. Молча, только комкая сумочку каждый раз, когда снова звучало имя Лены.

В конце концов терпение Эрла лопнуло. Он подался вперед с пылающим от гнева лицом.

— Делать мне больше нечего, как свидетельствовать против себя перед кучкой фашистов! — рявкнул он, и комитетчики немедленно занесли в протокол, что, высказавшись, он тем самым отказался от права воспользоваться Пятой поправкой, и снова засыпали его теми же вопросами.

Когда, дрожа от ярости, Сэндерсон заявил, что просто перефразировал Пятую и все так же отказывается отвечать, его обвинили в неуважении. Эрлу предстояло отправиться в тюрьму следом за мистером Холмсом и Дэвидом.

Вечером парни из НАСПЦН встретились с ним и велели отмежеваться от движения за гражданские права. Связь с таким человеком грозила отбросить их дело на пятьдесят лет назад. В будущем он тоже не должен был иметь с ними ничего общего.

Идол рухнул. Стоило мне упомянуть имя Лены, как толпа вдруг осознала: Эрл Сэндерсон — обычный человек, ничем не лучше их, и обвинила его в крушении своей наивной веры в него. В былые времена его закидали бы камнями или повесили на ближайшей яблоне, но то, что с ним в конечном итоге сделали, было куда хуже. Ему оставили жизнь.

Эрл осознавал себя живым мертвецом, учитывая то обстоятельство, что он дал своим врагам орудие, которым они сокрушат и его самого, и все то, во что он верил. Это знание, парализовав его, оставалось с ним до его последнего дня. Все еще молодой, он превратился в калеку и никогда больше не залетал так высоко и далеко, как прежде.

На следующий день КРААД вызвал Блайз. О том, что случилось потом, мне не хочется даже думать.

Премьера «Золотого мальчика» состоялась через два месяца после слушаний. Я сидел в зале рядом с Ким и, глядя на экран, понимал, что весь фильм с самого первого кадра никуда не годится.

Персонаж Эрла Сэндерсона исчез — его просто вырезали. Персонаж Арчибальда Холмса не был фэбээровцем, но все равно действовал не самостоятельно, а принадлежал к той новой организации — к ЦРУ. Кто-то доснял уйму новых эпизодов. Фашистский режим в Южной Америке заменили коммунистическим режимом в Восточной Европе, представители которого все до единого были смуглыми и говорили с испанским акцентом. Каждый раз, когда кто-нибудь из героев произносил слово «нацист», поверх него накладывали дубляж «коммунист», дубляж был чересчур громким, скверным и вообще неубедительным.

Когда фильм закончился, я в каком-то оцепенении бродил по залу, полному нарядных людей. Все твердили мне, какой я гениальный актер и какой гениальный мы сняли фильм. На афише крупными буквами было напечатано: «Джек Браун — герой, которому Америка может доверять!» Мой желудок то и дело сжимало от рвотных спазмов. Я ушел довольно рано и улегся спать.

Мне по-прежнему платили десять штук в неделю, хотя в прокате картина провалилась. Говорили, что фильм о Рикенбакере ждет громкий успех, но со сценарием следующего фильма опять возникли какие-то затруднения.

А я все никак не мог выпутаться из этого дела. Некоторые люди на вечеринках демонстративно не желали со мной здороваться. Время от времени до меня долетали обрывки фраз: «Туз-Иуда», «Золотая крыса», «Добровольный свидетель», произнесенные таким тоном, как будто то были имена или звания.

Чтобы утешиться, я купил себе «ягуар».

Тем временем северные корейцы перешли тридцать восьмую параллель, и американская армия стояла насмерть под Тэджоном. У меня же не было никакого иного занятия, кроме уроков актерского мастерства пару раз в неделю.

Я позвонил в Вашингтон. Мне дали чин подполковника и спецрейсом отправили на фронт. На студии решили, что это грандиозный рекламный трюк.

В свое распоряжение я получил специальный вертолет, один из первых «беллов», с пилотом из болот Луизианы, которому определенно надоело жить. На бортах вертолета был изображен я с одним подогнутым коленом и вытянутой вверх рукой — как будто изображал Супермена в полете.

Меня сбросили в тыл к северным корейцам, и я показал им, где раки зимуют. Это оказалось легче легкого. Я уничтожал целые танковые колонны, сбрасывал целые автоколонны с горных склонов, дула всех встреченных на пути артиллерийских орудий связывал узлом, взял в плен четырех северокорейских генералов и вытащил генерала Дина из корейского плена. Я был беспощадным, решительным и грозным — и это получалось у меня отлично, я мог гордиться собой.

Именно тогда была сделана моя фотография, которая попала на обложку «Лайф». На ней я со скупой клинт-иствудовской улыбкой держу над головой Т-34, из люка которого выглядывает весьма удивленный северокореец. Снимок был озаглавлен "Суперзвезда Пусана[45]". Слово «суперзвезда» тогда еще только входило в моду.

Дома, в Штатах, «Рикенбакер» имел успех. Не настолько громкий, как все ожидали, но фильм был захватывающим, и сборы оказались достаточно высокими. Публика, похоже, испытывала двойственные чувства к исполнителю главной роли. Даже после того, как я попал на обложку «Лайф», оставались люди, не считавшие меня героем.

«Метро» снова выпустила в прокат «Золотого мальчика» — и он снова провалился. Однако меня это не особенно волновало. Я удерживал пусанский плацдарм: находился под обстрелом, спал в палатке, ел консервы из банок и выглядел так, будто только что сошел с карикатур Билла Молдина. Думаю, для подполковника это было довольно нетипичное поведение. Другие офицеры явно не одобряли это, но меня поддерживал генерал Дин — кстати сказать, он сам собственноручно стрелял по танкам из базуки, — и я приобрел бешеную популярность среди солдат.

Меня самолетом отправили на Уэйк[46], чтобы Трумэн мог вручить мне медаль Почета; на том же самом самолете летел Макартур[47]. Он казался погруженным в свои мысли и на разговоры со мной не отвлекался. Мне подумалось, что я ему не слишком нравился.

Неделю спустя мы начали наступление, и Макартур высадил десант в Инчхоне. Северокорейцы дрогнули и побежали.

Еще пять дней спустя я очутился в Калифорнии. Мне в довольно невежливой форме сообщили, что армия больше не нуждается в моих услугах. Уверен, это было дело рук Макартура. Он хотел сам быть суперзвездой Кореи и не желал делить славу ни с кем. Возможно, к тому времени там были и другие тузы — тихие, скромные безымянные ребята, работающие на благо Соединенных Штатов.

Я не хотел уезжать. Некоторое время, особенно после того, как китайцы задали Макартуру хорошую трепку, я названивал в Вашингтон с новыми идеями о том, чем я могу быть полезен, — например, совершить налет на аэродромы в Маньчжурии, которые доставляли нам такое беспокойство. Начальство вело себя очень вежливо, но было совершенно ясно, что я ему больше не нужен.

Правда, со мной связывались из ЦРУ. После Дьенбьенфу[48] меня хотели отправить в Индокитай, чтобы я избавился от Бао Дая[49]. План, похоже, сляпали на скорую руку — они понятия не имели, кем или чем хотят заменить Бао Дая, просто рассчитывали на то, что «местные либеральные антикоммунистические силы» поднимутся и захватят власть. Парень, который командовал операцией, сыпал модными на Мэдисон-авеню[50] словечками, чтобы прикрыть свое полное незнание Вьетнама и людей, с которыми должен был иметь дело.

Я послал их подальше. После этого мои отношения с федеральным правительством ограничивались исключительно уплатой налогов каждый апрель.

Пока я был в Корее, апелляции «голливудской десятки» отклонили. Дэвид с мистером Холмсом отправились за решетку. Дэвид отсидел три года. Арчибальд Холмс — всего шесть месяцев, после чего был освобожден по состоянию здоровья. Что произошло с Блайз, известно всем.

Эрл улетел в Европу и объявился в Швейцарии, где отказался от американского гражданства и стал гражданином мира. Через месяц он уже жил с Орленой Гольдони в ее парижских апартаментах. К тому времени она успела стать настоящей звездой. Полагаю, он решил, что, раз уж больше нет нужды скрывать их отношения, их следует выставлять напоказ.

Лилиан осталась в Нью-Йорке. Может быть, Эрл высылал ей какие-то деньги. Честно говоря, не знаю.

Перон вернулся в Аргентину в середине пятидесятых вместе со своей пергидрольной шлюшкой.

Я снимался, но почему-то ни один из моих фильмов не имел того успеха, какого от них ожидали. Мне все твердили что-то невнятное относительно моего неумения создать образ. Люди не могли поверить, что я герой. Я сам не верил, и это отражалось на моей игре. В «Рикенбакере» у меня была убежденность. А после него — нет.

Карьера Ким пошла в гору, я почти не видел ее. В конце концов нанятый ею детектив снял меня в постели с косметичкой, которая приходила к ней каждое утро накладывать макияж, и Ким получила дом на Саммит-Драйв вместе с горничными, садовником, шоферами и львиной долей моих денег, а я очутился в маленьком пляжном домике в Малибу с «ягуаром» в гараже. Иногда мои пьянки затягивались на неделю.