Там, где трава зеленее - Наталия Терентьева

— И я не понимаю, — ответил Женя без улыбки.

К счастью, пришла Варя.

Когда мы прощались, Женя поцеловал Варю и меня. Меня — в руку, в щеку и в мочку уха.

— Лен, может, я заболел? Или чокнулся? — Он смеялся, но глаза были абсолютно серьезны.

— Ты просто очень хочешь стать крестным.

Он вздохнул:

— Наверно. Ты обещала.

— Да. Спасибо тебе.

В такси я обняла Варьку.

— Ну рассказывай, что ты видела…

Она высвободила руки, чтобы показать.

— Вот такой медведь, мам… Ты не представляешь…

И тут позвонила Ольга.

— Лена, ты помнишь меня?

— Ольга, не шути так. Конечно помню, с благодарностью.

— Как у тебя дела? Ты ходила к Наталье?

— Да, ходила… Ольга, все так повернулось…

— Помирились? — Мне показалось, что она спросила напряженно.

— Нет, и вряд ли помиримся… Просто я…

Я покосилась на Варю. Не хотелось бы, чтобы она услышала о моей беременности случайно. Она считает меня своей самой лучшей подругой. И она права. Со всеми вытекающими отсюда минусами и плюсами, а также ее правами. Ничего не поделаешь, мы живем вместе и одни с ее рождения. У мамы — Павлик и Игорек, Неля — вообще другая, это она со мной дружит, а я скорей по-свински пользуюсь ее дружбой. Виноградов же — всегда был и будет сам по себе, даже в те полтора года, что мы пытались жить вместе, его самая большая просьба при встречах была: «Оставьте меня в покое!»

Я ответила Ольге:

— Тут со здоровьем другое. Ничего плохого.

— Ты беременна, да?

— Ну… да.

— Я сразу поняла. Это прекрасно. Хочешь, я тебя в хорошую клинику, не такую дорогую, как у Натальи, устрою? Все равно тебе придется где-то наблюдаться, сдавать анализы…

— Спасибо, я…

Мне не очень хотелось быть так уж благодарной почти незнакомой мне женщине. Достаточно, что она вроде как имеет теперь право задавать вопросы, получать на них ответы… Я могу, конечно, и врать, жизнь как-то постепенно научила этой тонкой науке — врать так, чтобы было непонятно, врешь ты или нет, запоминать, кому что соврал, продолжать с той же точки в следующий раз… Я знаю, что, например, Виноградов так живет всю свою жизнь. Но у него это — в крови, а у меня — приобретенное, вынужденное. Не все скажешь на работе — иначе будут смеяться, презирать, далеко не во всем признаешься маме — будет страдать или ругать меня и так далее. Но радости такая жизнь — в клубке вранья — мне не приносит. Поэтому, по возможности, я говорю правду или почти правду или лучше вообще молчу.

— Спасибо, я подумаю… я еще… гм…

Она меня не так поняла:

— А, прости, ты будешь думать — оставлять или нет?

— Нет, я не об этом. Это не обсуждается. — Я опять покосилась на Варю. Похоже, она уже нервничала, не понимая, о чем идет речь, и чувствуя, что я пытаюсь говорить обиняками.

— А срок какой? Ты прости, может, не надо сейчас спрашивать тебя… Тебе удобно говорить?

— Я еду в такси с Варей, хочешь, созвонимся позже. Срок — непонятно.

— Конечно, я позвоню. Пока.

Чудная женщина. Она мне сразу показалась чудноватой. Хотя чем… Красивая, ухоженная, уверенная в себе, только, пожалуй, слишком… Но она мне так помогла… И дело даже не в том, что она не взяла денег, что называется, за извоз. Ольга почти с самого начала вела себя так, как будто мы были знакомы со школы. Это случается так редко. Наверное, годы жизни с Виноградовым приучили меня не доверять людям.

Я ей звонить не стала, она тоже не перезвонила. Когда уснула Варя, я пыталась снова и снова вспомнить, когда, что и как у нас с Виноградовым было, и снова встала в тупик.

Надо было звонить ему — а как иначе? Ведь что-то он должен был мне сказать о своем отношении к этому.

Часов в двенадцать я позвонила. Дома его не было — ничего себе жаворонок, заваливающийся спать в половине десятого вечера! Так, по крайней мере, он объяснял весь год совместной жизни свое плохое настроение вечером. «Посмотри на часы, мне просто пора спать! Почему у меня настроение? У меня не настроение! Я устал…» По мобильному он ответил не сразу. Я услышала музыку и хорошо знакомый повизгивающий смех. Надо же, оказывается, в мире столько поводов смеяться. А я еще удивляюсь, что мне кого-то предпочли. Я не так часто смеюсь. И не так заливисто.

— Саша, это я.

— Привет.

Я ненавижу много лет этот его чужой, противный голос, которым он разговаривает, когда я и Варя становимся ему не нужны.

— Саша, нам надо поговорить.

— Ой, Лена… Как же ты меня достала… Ну о чем нам говорить?

Правда, подумала я. Пойти и сделать аборт. И ни о чем не говорить. Но у меня — вторая беременность в жизни. Я так хотела, так старалась, так привыкла к этой мысли за год. Сначала — не хотела, а потом стала, помимо своей воли, постепенно, привыкать к мысли о том, что я опять стану мамой малыша… беспомощного, доверчивого, прекрасного… И все будет снова — первая весна, первый снег, дождинки, которые он будет ловить ручкой… Его улыбка, первые слова, новая жизнь… Как будто он зародился во мне еще со своего зачатия…

— Может, нам лучше встретиться?

— Ты уже устроила мне кордебалет, в ресторане. Еще раз хочешь?

— Нет, Саша. Я — о другом. У меня будет ребенок. У нас будет ребенок.

Он молчал так долго, что я спросила:

— Ты отключился или слушаешь?

— Слушаю. Так, и что ты от меня хочешь?

Тут замолчала я, потому что сформулировать, что я хотела, я не могла.

— Ты рад?

— Я?! Ты издеваешься надо мной?

— Что ты предлагаешь? Что мне делать?

— Ты первый год живешь на свете? Тебе мало одного несчастного ребенка? Тебе непонятно, что делать? Ты маленькая, наивная девочка? Часики тик-так, люби меня просто так, а я тебе рожать буду каждый год?

— Аборт? Ты говоришь об этом? Ты мне предлагаешь сделать аборт?

— Я? Ну что ты! Я — порядочный человек. Я никому не предлагаю делать аборты. Я надеюсь, что кто-то сам догадается. Я — не бросаю беременных женщин, даже если они мне на фиг больше не нужны, и не бросаю своих детей.

— Варю ты бросил.

— Пошла ты вон! — Он бросил трубку, и мне было понятно его отчаяние.

Минут через десять он перезвонил.

— Лена, ты извини, я орал, не надо было так орать…

— Ничего.

— Лена, это теперь никому не нужно.

— Саша, а можешь ты ничего не говорить больше? Мне больно. Мне так больно, что ты ушел, и это никак не проходит… А теперь — втройне… Не говори ничего, пожалуйста.

— Но мне это не надо! Ты понимаешь? Я с тобой жить не хочу. Я — попробовал — не смог! Ты меня достала!

— Чем, Саша?

— Чем, чем… Какая разница. Всем!

— Может, тебе просто трудно жить с одной женщиной… ты так не привык…