Вампиры, их сердца и другие мертвые вещи - Марджи Фьюстон

было бы намного проще, если бы ты просто дал мне то, за чем я пришла.

И это было бы быстрее. Каждая секунда – это еще одна секунда из жизни моего отца. Конечно, все мы теряем жизнь мгновение за мгновением, но это особенно остро ощущается тогда, когда кто-то дает вам реальный крайний срок.

– Ах, но в чем же тогда будет веселье?!

– Это не похоже на веселье.

– Моя дорогая, вот именно над этой угрюмостью тебе и нужно поработать. – Николас лениво подмигивает, наливая себе еще один бокал красной жидкости. – Наслаждайся игрой.

Глава 8

Я боюсь, что если позволю себе хоть на секунду стать счастливым, мир просто рухнет, а я не знаю, смогу ли это пережить.

Дневники вампира

Когда я просыпаюсь утром, Генри уже нет. Мне остается только гадать, вышел он проветриться или отправился в аэропорт и купил билет на ранний рейс. Мысль о втором варианте причиняет боль, и я твержу себе, что мне все равно, но, заметив на кровати открытый чемодан Генри, ощущаю, как внутри схлынуло напряжение, о котором я и не подозревала. Смываю размазанную под глазами косметику, – эти черные круги делают меня больше похожей на зомби, чем на вампира, – когда дверь со скрипом открывается.

Генри входит с двумя бумажными кофейными стаканчиками в руках и, прислонившись к дверному косяку ванной, наблюдает, как я пытаюсь удалить черный слой макияжа под правым глазом.

– Ты пробуешься на роль в «Ходячих мертвецах»?

В любой другой ситуации я бы рассмеялась, но сейчас лишь бросаю на Генри быстрый взгляд, а затем возвращаюсь к протиранию нежной кожи под глазом. Я наверняка сейчас поставлю себе настоящий синяк, пытаясь избавиться от косметики.

Генри переминается с ноги на ногу, неловко выпрямляется, а затем снова прислоняется спиной к двери.

– Прости меня за прошлый вечер. Я не имел права так с тобой обращаться.

Я смотрю на него через отражение в зеркале.

– Продолжай.

– Я увидел тебя с ним и… ну, не знаю… забеспокоился, что ли. – Генри смотрит на светильник над моей головой, и на его скулах играют желваки. – Но ты же не хочешь, чтобы я беспокоился о тебе, верно? Это не мое дело.

Он встречается со мной взглядом в зеркале. Его вопрос повис в воздухе между нами. Конечно, друг может переживать за своего друга, но в беспокойстве Генри есть что-то еще, что-то более сложное и в то же время хрупкое; любое мое неосторожное слово может все испортить.

– Верно, – моя рука слегка дрожит, когда я снова небрежно вытираю глаз, – не нужно беспокоиться обо мне.

Я подавляю нарастающее в груди сожаление.

Стараюсь не смотреть в лицо Генри, но все равно замечаю, как по нему пробежала тень, прежде чем оно приобрело нейтральное выражение. Возможно, не только я умею скрывать свои эмоции.

– Ты простишь меня? – Его голос звучит слишком беззаботно, слишком жизнерадостно.

– Зависит от того, что у тебя в этих стаканчиках, – в тон ему отвечаю я.

Его лицо расслабляется.

– Кофе с молоком.

– Договорились. – Я поворачиваюсь и прислоняюсь к раковине, протягивая руку.

Кофе с молоком рассеивает туман в голове, и в течение следующих пятнадцати минут я рассказываю Генри о разговоре с Николасом и о том, что нам теперь нужно делать. Все это время я притворяюсь, что между нами ничего не произошло.

– Мне это не нравится, – признается Генри, выслушав меня.

– Я не прошу тебя в этом участвовать.

– Он, наверное, просто какой-то придурок, который решил поиздеваться над тобой.

Я свирепо смотрю на Генри. Эта мысль приходила мне в голову, но как же густая красная жидкость в их бокалах? Я уверена, что почувствовала запах крови, а это довольно замысловато для «просто какого-то придурка».

– Но я готов поддержать тебя, – вскидывает руки Генри.

– Хорошо, – говорю я, но по-прежнему ощущаю настороженность. Я не должна беспокоиться о чувствах Генри, пока пытаюсь справиться с собственными. – А теперь выйди, чтобы я могла переодеться.

Перед выходом из дома я звоню маме. Мы заранее договорились: я буду регулярно звонить ей, чтобы она не беспокоилась. Я бы предпочла звонить папе, но мама убедила меня набирать ее, если окажется, что он спит.

Она отвечает сразу, после первого гудка.

– С тобой все хорошо?

Мама не любительница пустой болтовни.

– Да, я в порядке. Генри со мной. Мы оба в порядке. – Я бросаю взгляд на Генри, наблюдающего за мной с дивана. – Папа проснулся?

– Сейчас проверю. – Мама замолкает, и я слышу, как на том конце открылась дверь. – Мне жаль. Он спит.

– О-о-о, ладно…

– Вы там весело проводите время? – спрашивает мама.

Я знаю, она хочет услышать от меня «да» и убедиться: здесь я внезапно снова стала прежней, расстояние между нашими городами каким-то образом улучшило мое положение дел… но я не могу ей это сказать. Я вообще не могу произнести ни слова.

– Нашли какого-нибудь зубастого милашку, одетого в кожу? – с принужденной, шутливой легкостью интересуется мама. Я не могу понять, смеется она надо мной или пытается быть похожей на папу. Обычно так шутит отец, и я не хочу слышать это от нее. Для этого у меня есть папа.

– Прекрати, – говорю я.

Теперь уже замолкает она. Мы сидим в тишине несколько неловких секунд, а затем мама вздыхает, как будто отказывается от чего-то, что ей все равно не хотелось делать.

– Позвони сестре, – говорит мама, – ей нужно с кем-то поговорить.

– Я думала, для этого у нее есть ты.

Снова тишина.

– У тебя тоже есть я, – говорит мама привычным твердым, серьезным голосом. Никакой принужденной легкости. Никаких шуток. Она говорит прямо и имеет в виду именно то, что произносит.

Грудь сжимается от тоски, но я не знаю, как принять то, что мама предлагает.

Я молчала гораздо дольше, чем мне того хотелось.

– Пожалуйста, позвони Джессике, – снова просит она.

Мы опять вернулись к сестре.

– Конечно, – говорю я и заканчиваю разговор, но звонить Джессике не собираюсь. Я не могу выносить горе сестры, когда пытаюсь вообще его избежать. И я не могу объяснить ей, почему не нужно оплакивать папу. Она никогда мне не поверит.

– Ты в порядке? – спрашивает Генри.

– Да, – я открываю дверь, – пойдем.

Мы находим блекло-желтый книжный магазин со ставнями цвета морской волны в тихом переулке, куда никто не отваживается заходить в восемь утра. Сырость ночных гроз все еще липнет ко всему, включая мою кожу. Возможно, мы с папой привыкнем к этому, если поселимся здесь, но, опять же,