'Фантастика 2024-146'. Компиляция. Книги 1-24 - Антон Дмитриевич Емельянов

единое целое, которое вместе было способно свернуть целые горы. Граф никогда раньше не видел такой силы, но уже сейчас не мог не думать, на какие свершения она окажется способна, когда вернется домой. И это манило…

— Все! Теперь ни девушки, ни командир не смогут от вас взгляд отвести, — цирюльник из пленных французов закончил и показал графу зеркало. Там отражалось вытянутое волевое лицо с узкими черными усами.

Действительно, неплохо. Граф кинул монету цирюльнику, а потом прошел в зону взвешивания. На каждого из пассажиров выделялось двести килограммов с учетом их собственного веса и обязательной экипировки, так что сейчас решался вопрос, сколько личных вещей Лев Николаевич сможет прихватить. Причем тут все было честно: ни титул, ни деньги не могли бы ничего изменить.

— Ну, как вы, граф? — в помещение заглянул Даниил Кириллович Волохов, который в отсутствие Щербачева продолжал следить за выпуском новых «Китов».

— С утра не ел, надеюсь, этого хватит на еще одну книгу, — пошутил Толстой.

— И это правильно. Иногда голодание так прочищает мозги. Я вот на днях забыл поесть и потом целый день словно парил.

Граф не обманывался этим дружеским разговором. Они могли сколько угодно хорошо общаться с Волоховым, но, когда доходило до дела, тот строго следовал утвержденным еще полковником Щербачевым протоколам.

Как ведь все начиналось. Граф сначала подошел к Кирьякову, спросить, как именно ему добираться до действующих частей, но генерал лишь пожал плечами — официальных кораблей к Босфору отправлять не планировалось. Зашел к адмиралам — те рассказали, что добровольцы полетят на новом «Ките», но места на ближайшие шесть рейсов уже заняты. И графский титул, даже дополненный звонкой монетой, не убедил никого пропустить вперед молодого дворянина.

Тогда Лев Николаевич заглянул за помощью к Волохову, и тот не помог, зато дал совет. Пройти курсы оператора бронированных платформ — ему, как опытному артиллеристу, это было не так уж и сложно. Неделю графа гоняли в хвост и гриву, заставляя освоить все роли: и наводчика, и мехвода, и просто подавателя снарядов. Он делал все и, наконец, получил рекомендацию в командиры машины, а вместе с этим и приоритет к отправке. Граф не говорил это никому, но в тот момент он гордился собой даже больше, чем после выпуска юнкерского.

— Не верится, что успел, — Лев Николаевич запрыгнул на весы и взглянул на табло.

Специальное электрическое, оно придавало процедуре взвешивания особый шарм. Вышло 84 килограмма в полной выкладке — Толстой довольно улыбнулся. За эту неделю тренировок он еще и похудел, а на теле, хоть это и не было видно под мундиром, появились самые настоящие мышцы. И как он раньше мог считать себя некрасивым или теряться в обществе? Граф посмеялся над медленно умирающими в душе страхами[117] — в новом Льве Николаевиче им не было места.

— Влезут все ваши книжки, — Волохов тоже бросил взгляд на весы. — А теперь идите собирайтесь, вылет уже через два часа. «Император Николай» ждать не будет.

— Простите, Даниил Кириллович, — Толстой не удержался. — А это название нового «Кита», откуда оно? Не мог же новый царь так быстро его утвердить, а без его воли использовать имя одного из Романовых — это могут и за оскорбление признать.

— Боитесь? — Волохов улыбнулся.

— Боюсь, — Толстой больше не видел ничего страшного в том, чтобы признаться в подобной малости. Честность перед самим собой даже в таких мелочах бодрила, и граф уже начал подумывать, что не будет продолжать «Детство», несмотря на все хвалебные отзывы, а сразу напишет что-то новое.

— И я боялся, — неожиданно ответил Волохов. — А Григорий Дмитриевич — нет. Как узнал о смерти царя, так пришел и вписал в проект новое название.

— И никто его не остановил?

— Название написали на «Ките» в тот же день. А дальше никому уже не хватило храбрости приказать стереть царское имя. Ни Кирьяков, ни даже Горчаков — как узнали, оба только выругались да постарались пореже заглядывать в нашу сторону.

Через два часа, как и было обещано, Лев Николаевич был уже в небе. Вместе с ним летели еще 49 офицеров. Пятьдесят человек за один рейс, один рейс в два дня, полторы тысячи добровольцев в месяц — немного. Но даже такая мелочь, верили они, поможет их армии держаться. Держаться, пока не придет настоящая подмога. Или пока через месяц не встанут в строй еще три «Кита», а потом еще три… Разросшиеся воздушные верфи Севастополя работали 24 часа в сутки, 7 дней в неделю. Все, чтобы победить!

Князь не заметил, как уснул, и ему неожиданно приснился какой-то старый бородатый мужик с длинными седыми волосами. Он сверкал умными черными глазами, тряс сухим морщинистым кулаком и пытался уверить графа, что нельзя остановить зло насилием. Что это только порождает еще больше зла, словно угли в огромном паровом котле, который рано или поздно не выдержит и рванет, накрыв ненавистью и болью весь мир.

— Синод заставляет церковь говорить то, что нужно царю, но разве Христос не учил, что нужно подставить щеку? Принять даже несправедливую смерть, чтобы в итоге принести всем искупление и мир.

— Не мир я принес, а меч, — напомнил Лев Николаевич.

— То сказано не о железе, чтобы убивать своих сородичей, а о законе божьем, которое разделило поколения тех, кто не мог спастись, и тех, кому эта возможность представилась. Не стоит повторять слова писания, придавая им тот смысл, которого в них нет и не было.

— Но христиане сражались всю свою историю. Не ты ли в итоге пытаешься приписать нам то, чего в нас никогда не было?

— То ошибка, которая и не дала нам все это время прийти к богу. Он дал нам закон, и надо было просто следовать ему.

— Потому что мы его рабы? — Лев Николаевич чувствовал, что этот неизвестный старец говорит правильнее, чем он. Что он сам поступает невежливо и дико, но в то же время он не сомневался, что правда на его стороне. Просто пока ему не хватает мудрости, чтобы ее рассказать.

— А что плохого, чтобы признать себя рабом божьим? Разве не признаешь ты власть царя или генерала на войне?

— Они не называют меня рабом. Скорее сыном! И просят не умереть или терпеть муки, а выжить! — Лев Николаевич почувствовал, как внутри вспыхивает огонь.