Фантастика 2025-46 - Маркус Кас

был полегче – «Остин», вооруженный двумя максимами. Он был копией того ленинского броневика, который в наше время стоит в одном из залов Артиллерийского музея.

Из броневиков вылезли их командиры, обряженные в отчаянно скрипящие кожаные куртки. Они заявили, что направлены в распоряжение товарища Сталина и готовы выполнить все его приказы. Заняв указанные им места, они развернули свои пулеметы, готовые отбить вторжение незваных гостей. Морские пехотинцы во главе с сержантом Кукушкиным, присланные адмиралом Ларионовым, заняли позиции в ключевых точках обороны и играли роль засадного полка, спрятанного за Вороньим камнем. На всякий случай я спросил у Сталина, не вызвать ли нам для подкрепления наших бойцов с подходящих к Питеру кораблей. Сталин, немного подумав, сказал, что имеющихся у него в наличии сил пока вполне достаточно.

– Поймите, Александр Васильевич, – сказал он, потирая красные от бессонницы и усталости глаза, – «временные» в данный момент не решатся направить против нас крупные силы. А от взвода юнкеров мы уж всяко отобьемся.

– Ну что ж, товарищ Сталин, вам виднее, – ответил я, – только ведь у нас говорят, что береженого и бог бережет…

– Уважаемый Александр Васильевич, – сказал Сталин, – большое вам спасибо за заботу, только мы не хотим, чтобы ваших людей в полной красе увидели здешние обыватели. Нужное время пока еще не подошло…

– Дело ваше, – я поднял глаза к потолку, кое-что прикидывая, – но в случае внезапного обострения обстановки первое наше подкрепление в виде взвода спецназовцев ГРУ, вылетевшего на вертолетах с борта десантного соединения, сможет прибыть минут через сорок. Еще минут через тридцать с основной части эскадры прибудет два взвода таких же бойцов.

Мало-помалу наша работа над номером подходила к концу. Готовые и вычитанные полосы ложились на стол Сталину. Печатники готовили печатные формы для ротационного станка. Наготове была бригада фальцовщиц, которые должны были брошюровать отпечатанные полосы.

Наконец все было готово к выпуску номера. Мы со Сталиным зашли в его закуток, чтобы перевести дух, выпить чаю и побеседовать.

– Александр Васильевич, – спросил он меня, – как там наши посланцы, благополучно ли добрались до места назначения?

– Все в порядке, – ответил я, – тут мне по рации сообщили, что Дзержинский и Бонч-Бруевич уже на флагманском корабле адмирала Ларионова. От адмирала Бахирева к ним присоединился контр-адмирал Пилкин, и сейчас там идет совещание. Думаю, что наш адмирал найдет общий язык с Феликсом Эдмундовичем и Михаилом Дмитриевичем. А я сегодня имел беседу с Николаем Михайловичем Потаповым. Он полностью поддерживает большевиков и вас, Иосиф Виссарионович, в частности.

– Да, Александр Васильевич, – задумчиво сказал Сталин, – генерал Потапов честный человек, который хорошо понимает, что дальнейшее правление Керенского и его компании – это смертный приговор для России. Неплохо будет, если и остальные генералы и офицеры русской армии это поймут. Ваша помощь в разгроме германского флота спасла не только Красный Петроград от опасности захвата. Когда люди, болеющие за судьбу страны и народа, узнают, что именно произошло в Моонзунде, и что благодаря вашей победе появилась возможность закончить эту проклятую войну без аннексий и контрибуций, то власть перейдет Советам без кровопролития и вооруженной борьбы.

– Да, товарищ Сталин, так оно и было в нашей истории, – сказал я, – очень многие люди, которые поначалу не приняли Советскую власть, позднее стали служить ей не за страх, а за совесть. Среди них были и некоторые министры Временного правительства. В частности, Александр Васильевич Ливеровский, министр путей сообщения. Позднее он преподавал в питерском Институте инженеров путей сообщения, а во время войны участвовал в строительстве ледовой дороги через Ладогу, которую потом назвали Дорогой жизни. Был награжден тремя советскими орденами. Чтобы уменьшить количество честных людей, которые не приняли революцию, нужно будет признать неактуальным тезис Энгельса о полном сломе старой государственной машины. Может, тогда еще и Гражданской войны сумеем избежать.

– У нас многие будут против, – задумчиво ответил Сталин. – Им лишь бы разломать все «до основания». А вот над тем, как будут строить «наш, новый мир», они не задумываются… Кстати, об этом Ливеровском. Интересный человек, надо с ним будет поговорить, – потом он осторожно спросил меня: – Александр Васильевич, простите, нам так и не удалось поговорить с вами спокойно, без помех. Вы не расскажете мне о том, что произошло с Россией в ХХ веке? Ведь я ничего не знаю ни о войне, которая была, как я понял, с германцами, ни об этой Дороге жизни, которую строили через Ладогу. Вот только закончим с этим номером…

В этот момент прибежала раскрасневшаяся Ирина с пачкой готовых полос.

– Все, Иосиф Виссарионович, готово, – дрожащим от волнения голосом сказала она, – ставьте вашу визу, товарищ Сталин, и можно приступать к печати.

– Как говорят верующие – с Богом! – сказал, улыбнувшись, Сталин и красным карандашом написал на первой полосе: «В печать», после чего поставил свою подпись.

– Ой, что теперь будет, – пискнула от восторга Ирина, – Александр Васильевич, как здорово, что мы попали в это время, ведь это так интересно – делать историю!

Довольный Сталин с улыбкой посмотрел на Ирину, потом на меня и сказал:

– Итак, товарищи, мы готовы сделать свой ход. Посмотрим, чем ответит нам господин Керенский…

12 октября (29 сентября) 1917 года. Петроград, Зимний дворец

Министр-председатель Российской республики Александр Федорович Керенский

Дурные предчувствия мучили меня с самого утра. И дело даже не в том, что власть утекала из рук, словно вода сквозь пальцы. Внутренне я уже смирился с тем, что скоро придется передать бразды правления в другие руки, а самому пересесть в уютное кресло депутата Государственной думы (или как там потом будет называться подобный орган?)… Даже возвращение к адвокатской практике не особенно пугало меня. Я боялся другого.

Мне уже довелось посидеть в тюрьме. В 1905 году, под самое Рождество, меня, тогда еще молодого адвоката и члена партии социалистов-революционеров, арестовала охранка за хранение партийной литературы и оружия. В тюремной карете с зарешеченными окнами меня отвезли в Кресты – знаменитую петербургскую тюрьму.

Я попал в одиночную камеру. На всю жизнь она запомнилась мне: помещение пять с половиной шагов в длину и три с половиною в ширину, оштукатуренные стены, окрашенные темно-коричневой масляной краской. В середине двери было проделано квадратное отверстие, четверти в полторы – форточка, откидывавшаяся в сторону коридора и запиравшаяся на замок. В эту форточку подавали из коридора пищу.

Здесь я выучил тюремную азбуку, что позволило перестукиваться с соседями. В общем-то, жизнь в Крестах была не настолько уж скверной. Я, как это ни покажется странным, почти наслаждался своим одиночным заключением, которое предоставляло время для