Грозное небо Москвы - Николай Штучкин

- Задача не отменяется...

И желающими снова окажутся все.

Факт второй. Это уже в Москве, когда мы будем работать с Центрального аэродрома. Командир эскадрильи (неважно какой) скажет командиру полка:

- Сердечный конфликт. Два летчика влюбились в одну. Враждуют серьезно. Что делать?

- Сведи их в пару, - подскажет Писанко, - и конфликт будет исчерпан.

И верно. Так и будет.

В чем же здесь дело? Почему, когда разговор идет о полетах, все мы отходчивы, согласны, не помним обид? И не только мы, истребители эскадрильи Томилина. И полка. И других полков. И те, что воевали до Великой Отечественной - в Испании, Монголии, Финляндии. Я узнаю потом о многих. Почему?

Прежде всего, это любовь к небу, к своему делу. Летчик всегда хочет летать. Если в мирных условиях он сказал, что "налетался досыта", значит, до предела усталости, но отнюдь не желания. Такого предела нет.

А в военных условиях? Когда летчик дерется с врагом за Родину? Особенно в тот момент, когда она в беде, когда над ней нависла опасность? Каждый полет это боевая учеба. В каждом полете обретается опыт, драгоценные знания, а это для дела самое главное: чем больше знаешь, чем лучше владеешь машиной, тем умнее дерешься с врагом. И чем сильнее, чем опытнее командир пары, звена, эскадрильи, с которым придется летать, тем лучше, тем больше и скорее чему-то научишься.

И последнее. Полеты, особенности летной работы сами по себе благотворно влияют на человека: воспитывают его, если хотите, облагораживают. Мне, летчику, об этом говорить неудобно, да и нет в этом особой необходимости. Лучше, чем русский писатель А. И. Куприн, не скажешь. "Я люблю их общество... - говорил он о летчиках. - Постоянный риск... Любимый и опасный труд на свежем воздухе, вечная напряженность внимания, недоступные большинству людей ощущения страшной высоты, глубины и упоительной легкости дыхания, собственная невесомость и чудовищная быстрота - все это как бы выжигает, вытравляет из души настоящего летчика обычные низменные чувства - зависть, скупость, трусость, мелочность, сварливость, хвастовство, ложь - ив ней остается чистое золото".

- Товарищ командир, - просит Максимов, - возьмите в разведку меня.

В голосе и глазах Сережи не просьба - мольба. Но Томилин молчит и я не выдерживаю. Вроде бы шутя, прошу:

- Возьмите его... Мне сегодня приснилось, что вы удачно слетали.

Вру, конечно, ничего мне не снилось, но Томилин вдруг соглашается:

- Ладно. Возьму. - И не то пошутил, не то серьезно; - Из вашего звена я бы взял только Стунжаса: он заслужил. Но ничего, тебе тоже надо вину искупать...

Однако вылет в составе пары не состоялся. Начался снегопад, не особенно пока интенсивный, но грозящий усилиться, и Томилин решил лететь без напарника - так, пожалуй, лучше. Не надо ни о ком беспокоиться, волноваться. И вообще для разведчика нужда - в напарнике бывает только в простых погодных условиях, когда одному надо больше смотреть за землей, а другому за воздухом.

Томилин взлетел, прошел по кругу, лег на курс, параллельный шоссе и железной дороге.

- Куда он пошел? - говорит Максимов. - Он должен идти левее.

- Соображать надо, Сергей, - шутит Илья, - поэтому Томилин один и пошел. Кто же выходит на цель с прямой? Из-за угла надо, со стороны, откуда противник меньше всего ожидает.

- А как бы ты поступил? - говорит Шевчук. Бочаров отвечает:

- Так же, как и Томилин. Зашел бы за Московское море, примерно до Редькино, и с курсом на юго-запад выскочил на Тургиново.

Тургиново... Деревушка на западной окраине Московского моря. Это же рядом - от Клина - пятьдесят километров. Семь-восемь минут полета. Железным полукольцом фашисты охватили Москву. Наши войска дерутся с врагом около Тулы; Можайск, Юхнов, Мосальск заняты немцами. Вчера, 13 октября, наши оставили Вязьму, сегодня уйдут из Калинина. Гитлеровцы, что вышли в район Московского моря, рвутся к дороге Москва - Ленинград, часть повернет на Клин, часть, очевидно, пойдет на Дмитров, пересечет канал.

Так мы рассуждаем, понимая намерения гитлеровцев.

- И все-таки мы разобьем фашистов. Уверен, братцы! И дойдем до Берлина. Дойдем обязательно! - восклицает Ганя Хозяинов.

- Не мы, так другие дойдут, - добавляет Шевчук, - нас могут оставить здесь, на обороне Москвы.

- Братцы, скоро должен прилететь командир, - Бочаров беспокойно глядит на небо, - а погода...

Рассуждая, не заметили, как пролетело время, а главное, как усилился снег, резко сократилась видимость. В такую погоду, пожалуй, и аэродром не найдешь. Молчим, прислушиваясь.

В безмолвной тишине кружатся и медленно падают крупные хлопья снега. Красота неописуемая, но нам сейчас не до этого. Где-то там, наверху, наш командир, и тревога за него растет с каждой минутой. До запасного аэродрома под Химками 65 километров... Можно еще дотянуть, если Томилин сразу пойдет туда, но знает ли он, что здесь такая погода? Скорее всего, не знает.

В тишине послышался звук мотора. С севера. Слышно, идет сюда. Точно, это Томилин. Невидимый с земли самолет проходит над стартом, довернулся вправо, пошел в направлении города - к третьему развороту. Там затих - далеко, не слышно.

- Неужели пойдет на посадку? - промолвил Шевчук. На него сразу зашикали, забыв, что он замкомэска, и он замолчал, уставившись в белую тьму.

Проходит минута, другая. Представляю, как Томилин выполнил третий разворот, направил машину к четвертому. Выполнил и его, убирает обороты мотора, неслышно планирует... Тишину разрывает рокот мотора. Шевчук облегченно вздыхает:

- Догадался... На второй круг пошел.

Невидимый самолет проходит над нами. Делает разворот, снова удаляется к городу. Там неслышный, ненаблюдаемый, строит маршрут, идет на посадку... И снова тишину разрывает рокот мотора. Самолет проходит над нами, все дальше и дальше отдаляясь. Проходит минута и, вдруг - тишина, леденящая мозг. И... свист. Нарастающий с каждой секундой, рвущий сердца стоящих внизу людей.

Кажется, от взрыва колыхнулась земля.

- Все... - выдохнул кто-то из летчиков, а Ганя, не выдержал: - Еще один...

- Замолчи! - внезапно заорал Шевчук, бешено сверкая глазами. И Ганя сразу умолк, съежился, будто побитый, а Шевчук ненавидяще прошипел: - Черт!.. Без тебя тошно.

Но Томилин остался жив. Убедившись, что сесть невозможно, он покинул самолет с парашютом. Предварительно перекрыл бензосистему, выключил зажигание и, направив машину в лес, выпрыгнул. Он действовал методически правильно, по инструкции. Правда, прыгать ему приказал командир полка, а потом он действовал сам. Часа через два, опираясь на палку, прихромал домой.

Действительно, он делал все так, как говорил Илья Бочаров. Пройдя Московское море, развернулся на юго-запад, со снижением, на огромной скорости неожиданно выскочил к деревне Тургиново. Колонна подходила к ней с запада, по северному берегу Шоши.