Кавказская слава - Владимир Соболь

Послышались шаги за спиной, и знакомый голос проронил несколько слов:

— Жду вас в номере. Не оборачивайтесь, подождите несколько минут и спокойно возвращайтесь в трактир.

Когда Сергей вошел в комнату, Георгиадис уже сидел в кресле, поставив цилиндр на пол, оперев скрещенные ладони на длинную черную трость с желтым костяным набалдашником. Изделие было с секретом: внутри его покоился узкий острый клинок, легко выходивший из деревянных ножен при малейшей необходимости. Новицкий знал об этом, поскольку и сам не расставался с таким же.

— Что с Ермоловым? — спросил он без лишних вступлений, пока Сергей опускался еще на кожаную подушку дивана.

Новицкий отрапортовал с такой же экономией слов.

— Хорошо, — кивнул Артемий Прокофьевич. — Очень хорошо. Путь мы выбрали правильный. О чем еще Рыхленский вас спрашивал?

— Знаком ли я с генерал-адъютантом Чернышевым. Ответил, что о таком далее не слышал.

Георгиадис выдержал паузу, не сводя глаз с Новицкого. Тот в свою очередь разглядывал собеседника, испытывая того немым вопросом. Но Артемий Прокофьевич уклонился от прямого ответа.

— Вполне могли и не знать. Когда вы в гвардии служили, Александр Иванович был таким же офицером, да еще в кавалергардском полку. Когда же приблизился ко двору, вы уже дрались в Турции. Да и в ваши брянские чащобы вести от двора вряд ли доходят. Нет, подозрений быть не должно.

— А в каком качестве я должен знать Чернышева сейчас?

— Генерал-лейтенант русской армии, один из ближайших помощников и советников императора Александра. Для отставного гусарского ротмистра и коллежского асессора таких сведений более чем достаточно. С Рыхлевским будьте осторожны. О нашем знакомстве он, конечно же, осведомлен, но об остальном может только догадываться. Пусть ломает умную голову.

— Ермолов?

— Тоже, должно быть, догадывается. Он же не глух, слышал, о чем спрашивал вас правитель его канцелярии.

— Почему же он согласился меня принять?

Георгиадис усмехнулся:

— А почему он взял и Рыхлевского? Алексей Петрович хорошо знает и армию, и двор, и многое другое, что именуют государственной службой. Вполне мог рассудить и так, что все равно не оставят его без надзора, так уж лучше он будет знать наверное, чьи глаза следят и чье перо пишет. Но нам с вами необходимо прежде всего развязать узел куда более существенный. Вы решительно собрались предложить руку и сердце вашей родственнице?

Новицкий вспыхнул и начал уже привставать, но холодный взгляд визави словно пришпилил его к обивке.

— Я предполагал, что это мое личное дело, — процедил он, с трудом размыкая зубы.

— Что касается вашего сердца — да. До тех пор, пока оно сохраняет верность присяге. А вот рука ваша, и тем более голова уже, Сергей Александрович, принадлежат не вам одному. Да что же я вам объясняю! Будь вы по-прежнему гусарский ротмистр, вам пришлось бы непременно представить вашу невесту офицерскому собранию и ждать решения ваших товарищей.

— Я уверен, что фрейлина ее императорского величества…

— Не нанесет урон чести любого полка армейского или гвардейского, — подхватил Артемий Прокофьевич с любезной улыбкой. — Не могу оспаривать очевидные вещи. Но наша с вами деятельность требует иной, более строгой оценки. Я не буду спрашивать вас, на какие средства вы собираетесь содержать супругу, привыкшую к роскоши императорского двора. Уверен, что вы сами уже задавались этим вопросом. Но есть еще и привходящие обстоятельства. Для успешного исполнения наших обязанностей нам с вами надобно быть людьми как можно более незаметными.

— Для друзей или для врагов?

— Если мы продолжаем наши служебные отношения, то единственный ваш друг — это я. Остальные — неприятели, явные или возможные. Соединившись же с Мухановой, вы тотчас же цепляете к себе шлейф различных историй…

Сергей нетерпеливо подвинулся.

— А! Вижу, вы осведомлены! Тем лучше. Сергей Александрович, позвольте быть вполне откровенным. У вас две возможности: либо продолжать наши отношения, оставаясь до поры до времени человеком свободным, либо возвращаться в свою усадьбу, откуда я так опрометчиво вас сманил.

— Есть и третий путь, — начал было Новицкий.

— Нет его, нет. Место в канцелярии Рыхлевского нужно мне для моего человека. Оставаться же в столице близ Софьи Александровны не советую по известным уже причинам. Я понимаю сложную ситуацию, в которой вы оказались, и потому не требую немедленного ответа. Согласен ждать до — послезавтрашнего утра. Ведь именно на это время пригласил вас Рыхлевский. Так что вы решаете и отправляетесь: либо к нему за поручением, либо ко мне за расторжением нашего договора. Ну а теперь я вас оставляю наедине с нелегкими мыслями. Сочувствую, но помочь более ничем не могу. Такие решения человек должен искать и находить совершенно самостоятельно.

Георгиадис поднял цилиндр, встал, откланялся и вышел из номера. Новицкий остался сидеть, сгорбив плечи и уронив подбородок на грудь…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Минас Лазарев, довольно щурясь, оглядывал сидевшего напротив генерала в форме александрийских гусар. Черный доломан едва просвечивал сквозь серебряные шнуры и шейтаж[28], высокий воротник, отделанный красным галуном, плотно охватывал мощную шею; курчавилась пышная шевелюра, широкие черные бакенбарды сбегали к уголкам рта, плавно перетекая в лихо завитые усы, поддерживавшие выгнутый луком нос. Князь Валериан Мадатов заехал навестить старого друга, которому был обязан первыми шагами по ступеням военной карьеры.

— Я рад! Я вижу — мальчик стал настоящим мужчиной! Мне кажется, что легче пересчитать звезды на небе, чем у тебя на мундире.

За минувшие полтора десятилетия Лазарев постарел, побелел и согнулся, а потому не стеснялся говорить «ты» человеку, которого помнил еще семнадцатилетним подростком.

Валериан широко и радостно улыбнулся в ответ. В этом доме он не видел причин таиться и притворяться. Его успехи были общей удачей всех родственников и друзей, всех армян Карабаха и, конечно же, армянской общины Петербурга. Гость мог гордиться собой и хвастать, зная, что именно этого ждет довольный хозяин. Лазаревы помогали ему освоиться в гвардии, в Петербурге, и теперь могли видеть, что их усилия, их деньги не канули, не распылились, а возвращаются с хорошим процентом.

— Этот золотой крест, — показал Валериан под самую шею, — Анненский орден. Он был у меня первым. Я получил его, когда еще служил в седьмом егерском. Тогда еще третью степень в петлицу.

— Я не вижу креста в петлице.

— Когда я получил вторую степень на шею, третью, низшую, носить стало уже не нужно. Это хороший орден. Его учредил государь Павел Петрович. У него славный девиз: «Любящим правду, благочестие и верность».

— Я уверен, что ты любишь правду и верность. Но как у тебя с благочестием?

Валериан засмеялся глубоким смехом сильного, уверенного в себе человека:

— Я солдат, дорогой Минас Лазаревич. Я исполняю все, что не противоречит моему долгу.

Лазарев сокрушенно покивал головой:

— Да-да-да. Если бы Господь хотел, чтобы мы чтили все, что он заповедовал, он сумел бы позаботиться о мире на этой земле.

— Меня учили, что уничтожить врага совсем не то, что убить.

— Я так понимаю, что ты хорошо усвоил это учение.

— У меня не было возможности выбирать.

— Разумеется. Тем более что и я сам отправил тебя в русскую армию. Но мы отвлеклись. Ты не рассказал, за что получил первый орден.

Валериан подумал, что, конечно, не за благочестие, но говорить это вслух не стал. Он рассказал Лазареву о штурме валашской деревушки, об овраге, где чуть не осталась вся его рота, об убитом им человеке, первом, чью смерть видел на расстоянии чуть большем вытянутой руки: рука плюс половина ствола и штык.

Лазарев дослушал его рассказ и взял со стола колокольчик. Прибежал молодой парень в синем архалуке, туго перепоясанном по талии. Минас приказал ему принести вина.

— Я хочу выпить за второе рождение мальчика из гавара Варанда, — начал он несколько церемонно, поднявшись с дивана; Валериан тоже встал, придерживая пальцами ножку хрустального бокала. — Все мы начинаем жизнь приблизительно одним способом. И чтим родителей, впустивших нас в этот прекрасный мир. Но большинство живущих так и остаются детьми, даже когда старятся и умирают. Некоторые чувствуют, что призваны совершить нечто большее, и проводят год за годом в тоске и мучениях, не зная, на что им решиться. И только очень немногие понимают цель и суть своего существования, находят в себе силы направить свою судьбу по единственно верной дороге. Так они рождаются во второй раз. За них и за тех, кто был рядом с ними…

Валериан выпил, сел и уставился в дно сосуда, вспоминая тех, с кем рядом шел долгие военные годы: Бутков, Земцов, Ланской, Приовский, Фома, Ланжерон, Кульнев… Лазарев выждал несколько минут и кашлянул, привлекая его внимание: