«Штрафники, в огонь!» Штурмовая рота (сборник) - Владимир Першанин

– Прикидываются дураками, – мотнул головой в сторону земляков. – Надеялись отсидеться, а их в самое пекло сунули. Пусть понюхают, чем паленое пахнет.

В голосе его звучала явная неприязнь. Сложные отношения между людьми. Вроде Грищук и от бандеровцев пострадал, а на меня глядеть не хочет. И своих не очень-то жалует. Я уже поднялся, когда Грищук неожиданно сказал:

– Дайте команду, товарищ лейтенант, пусть Мухин мне автомат выдаст.

Оказалось, что Грищук подобрал возле убитого немца автомат, но командир отделения Мухин приказал его сдать. Когда я заговорил с сержантом насчет автомата, тот откровенно признался:

– Не верю я им. С «винтом» много дел не натворишь, а из автомата в пять секунд целое отделение можно положить. Пусть себя покажет.

– В бою как вел?

– Как все. Стрелял. Ну и что? Присмотреться надо. Я так думаю, а решать вам, товарищ лейтенант.

Леонтий поддержал Мухина:

– Присмотреться еще надо. А то ходит, как волчара зыркает, не знаешь, чего от него ждать.

Не учитывать мнение двух командиров отделений нельзя.

– Хорошо. Пусть с винтовкой повоюет.

А с Грищуком, пользуясь случаем, поговорил немного за жизнь. Оказалось, что городок, освобождая который мы потеряли столько людей, называется Верховина.

– Так, деревня, – снисходительно объяснил он. – Одни торгаши да куркули. Вам бы Станислав глянуть, от то город. Дома, костелы, площади.

– Слушай, Грищук, а чего ты так земляков своих не любишь? – напрямую спросил я.

– А чего воны, девки, чтобы их любить? Разные мы все, как и вы. Я вашей власти поверил еще в тридцать девятом. А когда у меня дом в сорок первом жгли, соседи скот угнали. Скитались, как собаки бездомные.

– Кто дом сжег?

– Ну, уж не немцы. Новый построил, так, хибарку, чтобы неприметно жить. Приходили по ночам, меня били, жену пинали. А перед вашим приходом закатили в окна пару гранат. Жена и старшая дочь погибли. А я с двумя малыми и с собакой в лес подался. Кое-кому отомстил, а меня неделю ваши в подвале держали, допытывались, где бандера. Потом извинились, вот в армию даже взяли, а автомат мне не доверяете. Почему так?

– Время такое, – ответил я. – Словам мало верят.

Вот и поговорили.

Снова марш. Идем уже в составе батальона. Хотя роты понесли немалые потери в бою за Верховину, но батальон выглядит грозно. Батарея 76-миллиметровых пушек ЗИС-З на прицепе «студебеккеров». Хорошие, сильные пушки и американские грузовики-вездеходы – тоже мощные. На двух машинах установлены пулеметы Горюнова с зенитными прицепами. Минометная рота, разведка на мотоциклах. На каждом наш «Дегтярев» или трофейный МГ.

Проскакавший мимо комбат со свитой из трех-четырех конных приветливо помахал Илюшину. Тот козырнул в ответ. Говорят, Илюшин у комбата в авторитете. Ну, что же, все верно, боевой офицер. А что из себя комбат представляет, я пока не знаю. До беседы со мной он не снизошел. Таких взводных «Ванек» у него девять человек плюс командиры подразделений, не говоря о нескольких сотнях бойцов. Шагаем с пяти утра. Минут сорок привал, обед и снова топаем, забирая куда-то на юг. В горах прямых дорог нет, я уже привыкаю к этим кругам и обходам. Меня догоняет командир третьего взвода Олейник Слава. Закуриваем его «Беломор».

– У тебя, Николай, курево есть? – И не дожидаясь ответа, сует почти полную пачку и похлопывает по кирзовому планшету. – Я запасся.

У Олейника на груди орден «Отечественной войны». Красивый и авторитетный орден. Такие дают только на передовой за храбрость в бою, уничтожение танков, взятие важных объектов. Мне остается завидовать. На передовой уже год, сколько представлений писали, и даже медали не получил. У полковых писарей и телефонисток и то минимум по медали. Кто как заслужил. Про телефонисток, ухмыляясь, говорят: «За боевые услуги», а то выражаются и похлеще: «За половые заслуги». Ну и хрен с ними!

С Олейником мы сходимся быстро. Парень из наших, деревенских. Уже потерял отца, убитого в сорок втором, не подает о себе вестей брат. Нашей семье пока везет. В госпитале получил два письма из дома и одно от отца. Старший брат Федор так и воюет под Ленинградом, уже старший сержант, награжден медалями. Олейник на «передке» с февраля сорок четвертого, а орден получил за форсирование Днепра. Был два раза ранен.

– Вот где досталось! На плотах в основном переправлялись, а у них скорость, сам знаешь, какая. Из пяти штук один до правого берега доплывал. Три американские амфибии нам выделили. Видел, такие утконосые? Быстро идут, бронированные и пулемет на носу. На них начальство и минометные расчеты переправлялись.

– Видел, – киваю я.

– Я еще позавидовал, что кому-то повезло, – продолжает Олейник. – А немец, как углядел эту технику, и весь огонь на них. Две машины на середине реки утопили, а третья, издырявленная, назад повернула. И ее добили. Уже на отмели. Только брызги полетели. Двое или трое успели выскочить. Но все равно форсировали мы Днепр.

Мы снова расходимся – каждый к своему взводу. День проходит, в общем, спокойно. Небольшой заслон впереди сбивают танкисты и самоходчики. Рев моторов, звонкие хлопки пушек, пулеметные очереди. Мы идем уже мимо разбитых противотанковых орудий, трупов в мышиного цвета мундирах. Но ни один бой не обходится без потерь. Снова видим догорающую, с сорванной башней, «тридцатьчетверку». Еще одну с выбитыми передними колесами и порванной гусеницей отволокли в сторону. Танкисты роют могилу. Братскую, видимо, на весь экипаж.

Чертовы эти Карпаты! Места красивые. Будь я тогда пообразованнее, сказал бы, что сказочные. Какие небесные или земные силы вознесли на сотни метров вверх ярко-зеленые, чуть тронутые желтизной, огромные холмы! Идут от горизонта до горизонта горы, теснины, большие и мелкие речки, среди которых разбросаны хутора. Богатые по нашим понятиям.

Взводом прочесываем рощицу на склоне холма и хутор. Отсюда утром обстреляли колонну. Дом просторный, крытый потемневшим от времени тесом. Большой двор, молотилка, хозяйственный инвентарь.

– Кулачье хреново! – ругается Леонтий.

Хозяин в грубой свитке, широких штанах и диковинных башмаках-чоботах. Семья, человек восемь, смотрит на нас выжидающе и заискивающе. Хозяину лет сорок, темные мозолистые руки. Жена, дед с бабкой, дети лет от семи до тринадцати. Молодежи нет. Конюшня пустая. В большом хлеву корова с теленком и бычок. Несколько овец, куры. Но видно по всему, что лошадей и крупный скот хозяин спрятал. И молодежь попряталась.

– Где сыновья? – спрашиваю я.

Хозяйка приносит кувшин молока литров на десять и вино в стеклянной оплетенной бутыли. Беда лезет было понюхать вино. Я делаю знак, чтобы не трогал. Хозяин объясняет, что сыновья все здесь (двое мальчишек), а дочка у тетки в соседнем хуторе. Лошадей немцы угнали. Все это переводит мне Грищук.

– Хозяин просит его не обижать. Он красных армейцев и вчера и позавчера кормил. Добрый дядя! – нехорошо ухмыляется Грищук.

– Не отравленное? – спрашиваю я, показывая на посудины.

– Ни! Он же знает, что мы его усадьбу сожжем и никого не пощадим, если что худое замыслит.

– Не болтай лишнего, – обрываю я Грищука. – Мы с детьми не воюем.

– Так, так, – кивает хозяин и делает попытку улыбнуться мне.

Вижу, что Грищука он боится. Бойцы за последние дни оголодали. Тылы отстали, кормежка слабая.

– Если есть лишний хлеб, картошка, покорми бойцов, – говорю я.

На войне нет лишнего хлеба. Я это прекрасно знаю. Но давно уже прошли времена, когда я робел попросить еду. Хозяйка со старшим сыном приносят чугун вареной картошки и полторы ковриги пшеничного домашнего хлеба. Я невольно сглатываю слюну. Леонтий Беда быстро раскидывает картошку. Джабраилов режет хлеб острым трофейным ножом. На два десятка бойцов достается по неполной кружке молока, небольшому ломтю хлеба и одной-две картофелины.

Меня охватывает злость. Я смотрю на хозяина почти с ненавистью. Добротные постройки, сараи, несколько хлевов и загонов. Всю войну сытно и в тепле прожил, а у меня каждый день люди гибнут. Голодные, в обносках.

– Сволочь, – бормочу я себе под нос, но хозяин, «не понимающий по-русски», чутко схватывает недовольство русского офицера. – Леонтий, глянь в погребах. Может, там оружие…

В погреба мы уже заглядывали, и Леонтий докладывает, что оружия там нет, а сала, картошки и зерна хватает. Мне хочется не только накормить своих бойцов, но и принести хоть немного еды для остальной роты. Хозяин что-то говорит жене. Та приносит два больших куска желтого, пахнущего свечкой сала, еще картошки и молока. Я тоже жадно выпиваю кружку и съедаю ломоть хлеба с салом и картошкой.

Немного хлеба, ведро сырой картошки и килограмма два сала уносим с собой. Незаметно опустошается бутыль с вином. Ладно, черт с ним, вино слабенькое. Ребята, судя по всему, довольны моей решительностью. Не стал разводить бодягу, а понял, что на голодный желудок не навоюешь. Немного подъели, винца выпили.