Амулет (Потревоженное проклятие) - Сергей Волков

Я кивнул, а Борис продолжил:

— Я современную музыку вообще слушать не могу, все эти рэпы-рэйвы-техно-дэнсы…Бр-р-р, муть! Так, собрал коллекцию любимых в ранней молодости групп, благо, на «Горбушке» сейчас все можно достать, теперь балдею!

Я в свое время тоже увлекался музыкой, поэтому у нас с Борисом, оказавшимся упертым меломаном, нашлось о чем поговорить аж до самого Гагарина.

Народу в электричке становилось все меньше и меньше, да и типажи поменялись — если в начале с нами ехали одни москвичи, то теперь на остановках в вагон залезали мрачноватые, дряхлые бабули с корзинками и котомками.

В Вязьму приехали в седьмом часу. Накрапывал нудный дождик. Здесь было существенно холоднее, чем в Москве, а может быть, нам просто так показалось после теплого вагона электрички. Низенький, обшарпанный вокзальчик был пуст, и наши шаги гулко раздавались в давно не крашенных стенах.

В справочном бюро Борису сказали, что ни какого Корьева не знают, и посоветовали сходить на автовокзал, до которого рукой подать — он притулился тут же, на привокзальной площади.

Автовокзал представлял из себя деревянное одноэтажное зданице с навесом, под который жались от дождя несколько сереньких старушек. Борис, решительно расплескивая лужи, устремился к ним:

— Здорово, бабули! Как нам до Корьево доехать?

Старушки завозились, переглядываясь, зашептались, и наконец одна, самая бойкая, ответила, шамкая беззубыми челюстями:

— Так до Корьево амтобусов не ходить, милок! Вам до Гришино надоть, а тама уже пешком, недалеча, километров пять!

— Спасибо, бабули, дай вам Бог здоровья! — весело сказал Борис и пошел к кассам, за билетами.

Я закурил, спрятался под навес, оглядываясь. Вязьма после великолепия залитых светом московских улиц казалась мне темной, убогой деревенькой лишь кое-где горели фонари, не освещая, а словно наоборот, подчеркивая сгустившуюся темноту.

Чуть в стороне светились окна пятиэтажек, у вокзала пестрели витринами приметы времени — коммерческие палатки. Я вспомнил стихи, слышанные еще в юности от одного из поэтов-любителей моего родного городка:

«Пусто. Ветер гоняетМусор по площади рынка.Кто-то стакан допивает.Тоскливое слово — глубинка…»

Написанные про совсем другой, далекий, приуральский город, эти строки подходили к провинциальной Вязьме как нельзя лучше. Тоскливое слово глубинка!

Неожиданно кто-то тронул меня за рукав. Я обернулся — одна из бабушек, в стеганой душегрейке, спросила:

— Сынок, а чего вам в Корьеве-то понадобилось?

Надо было срочно сочинить какую-нибудь легенду, но я для начала ограничился пространным ответом:

— Дела у нас там, мать!

— Дела-а… — протянула старушка: — Да какие могуть быть там дела — в Корьеве шесть домов осталося, в трех тока живуть, остальные развалилися давно! Я че хотела-то — тут к нам из города часто ездиют, дома покупают в деревнях да летом в них живут! Ты, сынок, ежели дом надумал покупать, лучшее у нас, в Клушинке покупай — до дороги близко, и село большое, магазин есть, клуб. А че там, в Корьеве — глухомань…

— Спасибо, мать! Только мы не дом приехали покупать, мы — в гости! — я назвал самую простую причину визита в эту глушь, но спустя секунду понял, что ошибся.

— Да-а! — обрадованно защебетала старуха: — Это к кому же? У Зинки-Кукушки, продавщицы из Гришинского магазина, вся родня тута! У бабы Клани окромя Андрейки и внучат нет никого, баба Света одна, с войны, почитай, живет! А больше нашеских в Корьево нету! А! Сынок, ты-вы к художнице, наверноть?

Я кивнул, радуясь, что в старухиных познаниях образовалась брешь. Но бабка не унималась:

— Художница, она девка хорошая! Только сурьезная шибко, разговаривать не любит! А ты кем ей будешь-то? Уж не мужик ли ейный?

Я уже начал злиться, хороши разведчики, приехали, называется, инкогнито! Тут любая бабка весь район знает, каждый чужой человек на виду!

Я выбросил окурок, и как можно суровее сказал:

— Не муж я ей, а брат! Брат двоюродный! Понятно?

— Понятно, родимый, как не понять… — забормотала бабуля, отошла к своим товаркам, и спустя мгновение оттуда донесся скользкий шепоток: «…К художнице…говорит, брательник, а не похожь… видать… муж, наверноть… замириваться приехал…».

Я аж сплюнул с досады — вот так и рождаются сплетни!

Минут через десять вернулся Борис, какой-то подозрительно грустный и потухший.

— Ну, как? Купил билеты?

— Серега, ты понимаешь… Это… Короче, последний автобус в Гришино ушел два часа назад! — Борис виновато шмыгнул носом.

— И что теперь делать? — спросил я как можно спокойнее.

— Может, на вокзале переночуем? — без особого оптимизма предложил Борис.

Сзади послышался шорох. Я обернулся и старушки, прислушивающиеся к нашему разговору, все, как одна, отвернулись с равнодушным видом, мол, нам до вас и дела никакого нет!

Я помолчал и обратился к бабкам:

— А что, уважаемые, кроме как через Гришино, до Корьево нет другой дороги?

— Да есть, есть, милай! — закивали сразу несколько бабулек: — С нами до Клушенки доедите, а там по асфальту до Гришина пятнадцать километров, а если лесом — то меньше. А то можить вон, Пустырихе на бутылку датите, так ейный старик вас на лошади проселком отвезет!

Борис оживился:

— А которая тут Пустыриха?

На передний план выдвинулась крючконосая, на вид совсем древняя старуха, оглядела нас и сварливо проскрипела:

— Каму Пустыриха, а каму и баба Катя!

Борис смешался, и я похватил разговор, как можно нежнее сказав:

— Баба Катя, милая, мы вас отблагодарим, вы только нас до Корьева сегодня доставте!

Старуха пожевала сухими губами, и решительно каркнула:

— Пятнадцать тыщ!

— Идет! — встрял Борис.

— Деньгу вперед давай! — бабка приободрилась, и протянула к нам сухую, костлявую руку. Я вытащил из кармана деньги, дал ей две десятитысячные купюры. Она повертела их в руках, подслеповато щурясь, разглядела — и проворно спрятала где-то в глубинах своей длинной черной юбки.

Громко дребезжа, на привокзальную площадь вьехал желтый, помятый «Пазик». На лобовом стекле значилось: «Новинки, Сов. им. Радищева, Пуздоево, Клушинка». Вот и наш дилижанс пожаловал…

Борис крикнул мне:

— Задержи его, я билеты куплю! — и рванулся к кассе, но спустя некоторое время вернулся, разводя руками:

— Касса закрылась почему-то!

Бабули уже потянулись к автобусу. Одна из них повернулась к нам:

— Сынки! Вы залазте, а деньги водителю отдадите, а то он — мужик сурьезный, ждать не будет!

Мы с Борисом уже около часа тряслись в пахнущем навозом и сапогами «Пазике», пытаясь в редкие моменты между ревом натруженного двигателя обговорить наши дальнейшие действия.

За окном автобуса в абсолютном мраке проносились леса, поля, редкие деревеньки, светящиеся в темноте окошками. Иногда в разрывах низких осенних туч мелькала луна, и хмурые леса освежались ее холодным, скупым светом.

До Клушенки добрались почти в восемь вечера. Автобус высадил пассажиров, сразу расползшихся в темноте в разные стороны, словно тараканы, и уехал, обдав нас бензиновой гарью. Получившая деньги Пустыриха поманила нас пальцем и заковыляла вдоль единственной в деревне улицы. Нам ничего не оставалось, как идти следом.

Еще в Вязьме мы почувствовали, насколько отличается здесь воздух от угарного, копотного московского, и теперь, шагая по темной деревенской улице, мы просто пили чистый, пахнущий лесом, сухим сеном и свежей, подмерзшей землей воздух.

Пустыриха остановилась у покривившегося, вросшего в землю домика, тремя маленькими окнами глядящего в палисад. На занавешенной террасе горел свет — хозяйку ждали. Скрипнула калита, мы вслед за старухой прошли по деревянным мосткам к дому. Она указала на скамейку:

— Тута обождите! Сам сейчас выйдет, а дома у меня не прибрана, гостей не ждала!

Мы переглянулись, но, делать нечего, уселись на ветхую скамью и закурили.

Пустыриха скрылась в доме, потом послышался ее скрипучий голос, и в ответ — тяжелый, гулкий бас, гудевший, как в трубу. Дверь распахнулась, и на крыльцо вышел могучий старик с растрепанной бородой, в валенках с галошами, абсолютно лысый, и почему-то веселый.

— Здорово, мужики! — басанул он, тяжело спускаясь с крыльца: — Ну, чего? Сразу поедем, али отдохнуть хотите?

— Да можно и сразу. Мы не устали! — вразнобой ответили мы с Борисом, пораженные какой-то былинной могучестью деда.

— Ну, глядите, мужики! Можно было бы и опосля! Ланноть, пойду запрягать, курите пока!

Дед убрел за дом, на задний двор, закрипели отворяемые ворота сарая, приглушенно ржанула лошадь. Из дома вышла Пустыриха, пристально посмотрела на нас, вдруг погрозила пальцем и проскрипла: