Долгая ночь - Григол Абашидзе

Как странно устроен этот мир, мелькнуло в голове у султана. Женщина бежит от человека, для которого она единственная радость и единственный смысл жизни, бежит и стремится к тому, который наслаждается ею между дел, между прочим, и в конечном счете не ставит ни во что.

Женщина и судьба. И та и другая одинаково неблагодарны и непостоянны, и та и другая изменяют нам чаще всего. Мы, мужчины, настоящие мужчины, для того и существуем на свете, чтобы укрощать изменчивых женщин и чтобы бороться с превратностями судьбы.

Последнюю фразу Джелал-эд-Дин произнес вслух. Он встал, поднял на ноги распростертого ниц Камуша и посадил его около себя. Потом приказал визирю возвратить сыну Узбега все его удельные владения, дворец и немедленно привести и отдать законному мужу тайно сбежавшую жену. Отдав приказ, Джелал-эд-Дин торопливо опоясался подаренным поясом и вышел из тронного зала. Ему не хотелось встречаться взглядом с прекраснейшей, но и презреннейшей из женщин. Он знал, что ее взгляд будет полон не только горя и муки, не только мольбы и отчаянья, но также недоуменья и укора, что меньше всего выносил Джелал-эд-Дин.

Утром султану доложили, что и Камуш, и его жена найдены в постели мертвыми. Их лица покойны, как у мирно спящих людей. Никаких признаков насилия не обнаружено. Около постели валялся пустой флакон из-под яда. Но кто кого отравил и как было дело, для всех и навсегда останется непроницаемой тайной.

Пояс легендарного персидского царя, так неожиданно доставшийся султану, он решил украсить еще и своими камнями. Причем самый главный камень, лал, он велел переставить на середину пояса. Ювелир, когда возился с поясом, обнаружил надпись мелкими буквами. Очевидно, это было завещание царя Кей-Кавуса. Оно гласило: "Всякий, кто незаконно опояшется мной, умрет".

Ювелир сообщил о своей находке визирю. Султан приказал узнать, что можно, о судьбе предыдущих обладателей пояса и доложить. Оказалось, что этот пояс почти всегда находился в руках законных наследников трона. Если же по какой-нибудь случайности поясом перепоясывался человек, в жилах которого не было и капли благородной крови Кей-Кавуса, то предостереженье, начертанное на поясе, неминуемо исполнялось. Человек, завладевший поясом незаконным путем, вскоре погибал, после чего пояс возвращался кому-либо из законных наследников царя Кей-Кавуса.

Джелал-эд-Дин усмехнулся недоброй усмешкой. Но иначе как они сговорились запугать меня, надеясь, что я откажусь от такой драгоценной вещи. Уж не думает ли визирь, что пояс каким-нибудь образом достанется ему.

Визирь Шереф-эль-Молк, коленопреклоненно докладывавший о поясе, хорошо знал, что означает та или иная усмешка султана. Он согнулся еще ниже в своем поклоне, но все же осмелился дать совет:

– Пусть султан не опоясывает своего стана. Спрячем этот пояс в государственной кладовой. Тем самым султан останется владетелем пояса, завещание не будет нарушено и, значит, проклятье Кей-Кавуса потеряет силу.

Такая чрезмерная забота визиря о здоровье и благополучии государя еще больше насторожила Джелал-эд-Дина. Теперь он был почти уверен, что Шереф-эль-Молк и ювелир устроили заговор. Усмешка на лице султана исчезла. Он поглядел на визиря грозным, проницательным взглядом. Что означает такой взгляд, визирь тоже знал лучше кого-нибудь другого, поэтому он умолк, чтобы только слушать.

– Камуш был последним звеном длинной цепочки рода царя Кей-Кавуса. Но теперь нет и этого звена. После Камуша не осталось даже дальних родственников. Род окончил свое существование, свой длинный путь по земле. Но если кто-нибудь по своему благородству и по своему историческому долгу имеет право считать себя наследником трона и законным хозяином этой страны, то это я. Значит, я первый из всех других имею законное право опоясаться этим поясом. Хотел бы я посмотреть, исполнится ли над султаном Джелал-эд-Дином, покровителем Адарбадагана, проклятье царя Кей-Кавуса! – С этими словами султан дал знак слуге, чтобы тот приступил к опоясыванию государева стана.

– Да будет воля твоя, – шептал визирь, не поднимаясь с колен и отползая от трона.

Мохаммед-эн-Несеви внимательно читал все, что писал по его приказу грузинский поэт Торели.

Впервые он услышал о грузинах, когда войска султана вступили в Иран. У него тогда сложилось представление, что грузины – это какое-то дикое кочевое племя, обитающее на севере. Как и всякие кочевники, это племя, должно быть, не имеет ни записанной истории, ни просвещенной религии, ни книг, ни письменности вообще.

Как же был удивлен Несеви теперь, когда вдруг открылось, что история Грузии восходит к началу мира, что письменность грузин – одна из древнейших на земле, а литература обширна и богата. Грузинские цари, оказывается, вовсе не предводители кочевых племен, как представлялось Несеви, но ведут свою родословную от царя Давида, предшественника Соломона Мудрого, и во всей Передней Азии признаются таковыми, а добрая половина всех святых мест в Палестине находится в собственности грузин.

Оказывается, вот уже сто лет – во времена славных царствований Давида Строителя, Деметре, Георгия Третьего, Тамар, Лаша и Русудан – Грузия по величию и по богатству ничуть не отстает от великого Хорезма.

Торели называл многие имена философов, богословов, зодчих, чеканщиков по золоту, живописцев, поэтов, о которых не слышал Мохаммед-эн-Несеви, но имена которых знает весь просвещенный Ближний Восток и, конечно, Византия.

Особенно много Торели написал о великом поэте Грузии Шота Руставели. Он пересказывал содержание целых глав его поэмы, а некоторые места даже пытался перевести.

Несеви знал наизусть очень много стихов. Он держал в памяти все лучшие образцы восточной поэзии, и ему не было равных среди всех любителей поэзии в Хорезме. Несеви по мудрой скромности не любил этим хвастаться, но про себя гордился все же тем, что при желании может вспомнить и прочитать не меньше ста тысяч стихов.

Такой тонкий и наблюдательный знаток не мог хотя бы и по отрывкам не распознать в Шота Руставели великого поэта. Он позвал к себе Торели, горячо похвалил его за усердные труды и вдруг сделал неожиданное предложение:

– Моему сердцу, уму и слуху весьма любезны стихи главнейшего поэта Грузии Руставели. Похвальны твои попытки перевести его стихи на персидский язык. Но одному тебе не справиться с такой задачей, ибо персидский язык все же для тебя чужой. Было бы жалко, если бы такие мудрые, сладкозвучные стихи читали одни грузины, а для других народов они были бы недоступны. Я с радостью взялся бы за перевод поэмы, но я не знаю грузинского языка. Если мы возьмемся за дело вместе, если ты будешь толковать и разъяснять мне каждое слово и все его различные значения, а также символику некоторых слов, их оттенки, а я буду все это перекладывать на персидский язык, то вдвоем мы сможем перевести замечательное творение вашего поэта, которому, я убежден, суждено бессмертие в грядущих веках.

– Вы не могли дать мне поручения более приятного! Что может быть радостнее и почетнее! Я не буду спать ночей, я разъясню и растолкую вам каждое слово в отдельности, я донесу до вашего слуха особенное звучание каждого слова и их музыку, когда они соседствуют и сочетаются одно с другим. Для этого я буду читать вам поэму по-грузински и даже петь ее. Я употреблю все свои способности, приложу все усилия, чтобы облегчить ваш благородный труд. Поверьте, для меня нет и не может быть более радостного поручения.

Несеви растрогался, ему передалось волнение поэта.

– Лучше бы не читать мне историю, которую ты написал. Я считал тебя варваром и представителем варваров, этаким народным сказителем диких скотоводов. Теперь же, когда по твоим запискам я наконец узнал Грузию, я понял, что мы напали на просвещенное и прекрасное государство. Я понял, что беда обрушилась не на кочевников, не знающих своей истории, а на культурный народ, и мне стало больно за его судьбу.

Я снова вспомнил свою родину, разоренную варварами-монголами. Пожалев себя, я теперь не могу не жалеть и тебя, поэта Торели. Как поэт, ты, вероятно, острее и больнее других переживаешь унижение и оскорбление родины.

Торели закрыл глаза.

– Но крепись. Ваш поэт, которого мы собираемся переводить, сказал, что в несчастье надо крепиться. Ты должен привыкнуть к тому, с чем труднее всего свыкнуться, – к падению и, может быть, даже уничтожению родной страны. Постоянно, как я уже однажды говорил, вращается колесо судьбы. Теперь восходит солнце Хорезма, солнце его величия, наше солнце. Судьба столкнула две наши страны. Одна из них должна погибнуть – таков закон. Так установлено творцом: человек пожирает человека, зверь – зверя и птица птицу. Дерево и то не дает расти вокруг себя слабеньким молодым деревцам. Оно топит их в своей тени, заглушает и губит.

Человек угнетает другого человека, а народ угнетает народ. Побеждает, остается жить и процветать сильный, а погибает и уходит с арены жизни тот, кто слаб.