Выжить! В ледяном плену - Антон Кротков

– Я отказался от классического отношения к конструкции жилого строения, как чему-то статическому и искусственному – с гордостью рассказывал Мишелю Ховьер. – Мой дом будет живым! Я придумал его, когда прочёл в одной из газет, что заказчик – страстный яхтсмен и имеет личные парусные суда, чуть ли не на всех океанах и морях. Я также знаю, что у него уже есть пять или восемь вилл в разных уголках мира, но конкретно этот дом он захотел построить у самого океана, чтобы приезжать в него прямо из офиса – на несколько дней отдохнуть, отвлечься от деловых проблем; или наоборот – поразмышлять над важным делом. Одним словом, это должен быть дом для души. Таким я его и задумал. Ведь насколько я понял у заказчика душа романтика, страстно влюблённого в океан.

Ховьер также рассказал старому приятелю, что задумал послать проект на конкурс в частном порядке, не рассказывая о нём руководству своей фирмы и вообще больше никому.

– Моя Лилиан постоянно повторяет мне, что начальник паразитирует на моих идеях, зарабатывая на них отличные деньги, а со мной рассчитываясь стандартной зарплатой. Так что в этот раз она уговорила меня проявить инициативу. Но, честно говоря, я немного волнуюсь отправлять проект на столь ответственный конкурс, не посоветовавшись с кем-нибудь из коллег. Может быть ты, дружище, возьмёшь чертежи на несколько дней? А потом подскажешь мне, если вдруг обнаружишь какие-нибудь просчёты. Я был бы тебе очень признателен за такую помощь.

Вначале Мишель воспринял предложение университетского приятеля без особого энтузиазма. Дело в том, что Сердана жгла зависть к успехам товарища, который в годы учёбы не превосходил его по способности к наукам. Более того, ещё в молодости многие считали Ховьера тихим сумасшедшим и считали, что дальше скромного библиотекаря или хранителя архива он не подымится. И вот «дурачок» Лавальехи процветает: имеет свой дом, несколько автомобилей, счёт в банке. А умный и честолюбивый Сердан ожесточённо борется с конкурентами за право проектировать павильон общественных туалетов в крохотном провинциальном городишке. Так где же она справедливость?!

Впрочем, Мишель Сердан быстро перестал обижаться на несправедливую судьбу, когда она сделал так, что автор талантливого проекта пропал где-то над Андами, оставив бывшему однокурснику щедрое наследство. Как только Мишель убедил себя, что является вовсе не вором, а наследником погибшего в авиакатастрофе товарища дней своей юности, он сразу перестал обвинять самого себя в воровстве: «А кто тогда имеет право на этот проект, как не я – единомышленник и коллега покойного! – даже с некоторым праведным гневом размышлял Мишель, будто отвечая на возможные обвинения недоброжелателей. – Не-ет, Ховьер явно не даром оставил этот проект именно мне перед самой своей смертью. Он наверняка подсознательно чувствовал свой конец и хотел передать последнюю работу, в которую вложил всю душу, в надёжные руки истинного друга».

В качестве аванса за свой чудо-проект Мишель Сердан получил от заказчика двести тысяч долларов и обязательство выплатить ещё столько же после завершения работ. Кроме того, талантливый самородок из Южной Америки заключил очень выгодный контракт с одной из самых успешных американских архитектурных компания сроком на пять лет. Сумма этого контракта осталась тайной для публики, но среди архитектурной тусовки Америки сразу стали циркулировать слухи, что новый служащий будет обходиться владельцу преуспевающей компании примерно в такую же цену, в которую магнату обходится содержание его любовницы – восходящей звезды Голливуда.

Глава 10.

День тринадцатый

Они специально расположились в стороне от всех – в отсеке пилотской кабины. Это был медицинский консилиум, где в роли пациента выступал один из докторов. Сербино Аранцо желал, чтобы его ноги осмотрел коллега-врач и при этом им бы не мешали любопытные взгляды и сочувственные комментарии посторонних. Возможно, его конечности только будут выглядеть страшно и крайних мер не потребуется. Но, едва увидев бледно-голубоватые пальцы на своей левой ступне, Аранцо и сам сразу понял, что их уже не спасти. Сейчас они выглядели словно фарфоровые, но уже в ближайшие часы кожа на пальцах должна была принять чёрный обугленный цвет. Два пальца на правой ступне постигла такая же участь. Сербино изумлённо разглядывал свои покалеченные ноги и не знал, что сказать. Роберто тоже молчал, хотя это было молчание человека твёрдо уверенного, что данная проблема имеет только одно решение. Вопрос заключался только в том, как провести столь серьёзную операцию, как ампутация, без наркоза и вообще не имея ничего из профессионального хирургического инструментария под рукой.

– А может быть не стоит их трогать?

В голосе Сербино не было и капли надежды, только страх.

– Сам же знаешь, что после такой операции важно правильно выходить больного. А какой к чёрту может быть уход в нашей пещере.

– Это будет сложно, – согласился Роберто, – но так у тебя хотя бы будет шанс.

Наступила долгая пауза.

– Проклятие! – в сердцах воскликнул Сербино и грязно выругался. Все эти три недели он довольно неплохо справлялся с проблемой недостатка медицинского оборудования, используя для лечения других разный подручный материал. И вот теперь ему самому требовалась оперативная помощь, которую нечем было оказать. У них не было даже обычного ножа, только кое-как заточенные осколки стекла.

– Ты понимаешь, что у тебя нет выбора, и уже сегодня мы должны сделать это? – наконец спросил Роберто.

Онемев от ужаса, Себрино молчал. Он пытался представить, как Ганессо будет отпиливать его плоть плохо заточенным куском стекла и не мог выдавить из себя слов согласия.

– Я же умру от болевого шока!

– Не беспокойся, – решительно заявил Ганессо, – я позабочусь, чтобы всё прошло нормально.

«Он ведёт себя со мной точно так же, как я сам разговаривал бы со своим пациентом накануне важной операции, – словно со стороны наблюдая за происходящим, анализировал Аранцо, – пытается убедить до смерти перепуганного человека, что всё не так уж и страшно. Но я то понимаю, что при данных обстоятельствах психология на любительском уровне, это практически всё, что у него есть. На самом деле в душе он наверняка растерян и не знает, с какого бока взяться за такое дело».

Роберто Ганессо приступил к подготовке операции сразу же после этого разговора. Он попросил двоих мужчин крепкого телосложения быть его ассистентами. Пока Роберто кипятил на огне бутылку с водой, готовил инструменты и перевязочный материал, парни накрепко притянули Аранцо ремнями безопасности к единственному, оставшемуся в салоне пассажирскому креслу. От всех этих приготовлений к невыносимой пытке Себрино лишился остатков мужества. Так что когда к нему, наконец, подошёл Роберто, державший в сильно пахнущей одеколоном руке импровизированный стеклянный скальпель, Себрино жалостливо попросил его об отсрочке:

– Я так не могу, мне надо настроиться. Давай завтра утром, а?

– Как скажешь, – ласково улыбнулся Ганессо, и слегка кивнул кому-то за спиной пациента. В ту же секунду невидимый Себрино человек со знанием дела надавил пальцами на особые точки за ушами Аранцо и пациент потерял сознание.

– А теперь за работу! – воскликнул Роберто, примеряясь куском стекла к первому помертвевшему пальцу…

*

Он уже давно перестал обращать внимание на окружающий его пейзаж. Индеец сосредоточенно считал количество пройденных за день шагов. Только так Чезе Чарруа мог заставлять себя двигаться. Он больше не подгонял себя обещаниями позволить себе отдых добравшись до очередного ориентира вдали в виде какого-нибудь заметного камня или снежного бугорка. Чарруа просто не мог этого сделать, так как от низкого давления и долгой голодовки что-то случилось с его глазами. Возможно, его поразила так называемая «снежная слепота», спровоцированная ярким слепящим солнечным светом, отражаемым от белоснежной поверхности горного склона. Сейчас ему бы очень пригодились светофильтры. В убежище было несколько пар солнцезащитных очков, но в спешке Чарруа не догадался прихватить с собой столь необходимую вещь. Да он бы и не посмел украсть их у товарищей, ведь защитные очки, так же, как и тёплая одежда, предназначались только для тех, кто уходил в горы по решению общего совета. Чарруа же покинул убежище, не спросив ни у кого на это разрешения. Это был только его личный выбор, и он с достоинством за него расплачивался.

Итак, Чезе почти лишился зрения. Это случилось внезапно на пятом или шестом часу пути. Высоко в безоблачном небе продолжало светить яркое солнце, а человек внизу двигался буквально наощупь в кромешной тьме. Теперь Чарруа мог только механически отсчитывать пройденные шаги: «две тысячи четыреста девяносто девять, две тысячи пятьсот». Отработав очередную норму, он ложился на снег и долго слушал окружающее безмолвие, медленно приходя в себя для очередного отрезка пути. Несколько раз ему мерещилось уже знакомое свистящее перешёптывание где-то рядом и шелест «их» саванов. Порой он даже чувствовал на себе тяжёлые взгляды. В такие минуты Чарруа пытался заговорить со своими сопровождающими. Сейчас он был бы рад любому голосу рядом. Но каждый раз ответом ему была тишина.